"Философия по краям"
Международная коллекция современной мысли
Литература. Искусство. Политика
Эдмунд Гуссерль Начало геометрии
Введение Жака Дeppuдa
Редакционный совет
С.Бак-Морс (США)
Ф.Гваттари + (Франция)
Ж.Деррида (Франция)
Ф.Джеймисон (США)
Л.Ионин (Россия)
А.Майклсон (США)
М.Мамардашвили + (Грузия)
Ж.-Л.Нанси (Франция)
Е.Петровская (Россия) - научный секретарь
В.Подорога (Россия) - председатель
А.Руткевич (Россия)
М.Рыклин (Россия)
М.Ямпольский (Россия)
Ведущий редактор серии А.Иванов (Россия)
Перевод с французского
и немецкого Михаила Маяцкого
Ad Marginem

Редактор А.ТИванов Художественное оформление коллекции Ю. А. Марков
Содержание*
Издание осушествлено при финансовой поддержке МИД Франции и Посольства Франции в Москве, а также при содействии Издательства Центрально-Европейского Университета (CEU-PRESS) и Инсгитута "Открытое общество"
9.................Жак Деррида. Введение
9..........................Предисловие. Оригинальность НГ— органич­ное соединение критики историзма с критикой объективизма. Проект НГ. феноменологиче­ская историческая рефлексия, совпадение ге­незиса с телеологией.
12..........................1. Избранный объект — математический. Ста­новление проблематики от ФА до Кризиса. Проблематизация истории. Как феноменоло­гия может с ней работать? Осмысление науки = осмысление начала. Логическое и историче­ское начала.
ISBN 5-88059-016-Х
22..........................II. Работающему геометру не нужен вопрос о
начале. Галилей. Открытие и откровение. Суще­ствование и галлюцинация. Сингулярность «пер­вого раза». Встречное вопрошание (истоков).
49..........................III. Смысловое единство науки и ее истока. На­чало и аксиоматика. Удержание и оседание. Дилемма: наука — пример или образец культу­ры? Эгологическая и коммунальная субъектив­ность.
© Presses Universitaires de France. Paris, 1962. - Edmund Husserl "L'Origine
de la Géométrie". Traduction et introduction par Jacques Derrida. © Перевод, комментарии и послесловие - М.Маяцкий, 1996 © Издательство Ad Marginem, Москва, 1996
В оригинале главы только пронумерованы. Их «названия» предла­гаются переводчиком.
I

66..........................IV. Априорность и историчность. Генезис объ­ективности смысла. Объективность смысла и его сцепленность.
73....................'......V. Возможность языка как возможность транс­цендентальной истории. Идеальности свобод­ные и сцепленные. Временность истины.
89.......................VI. Язык как условие объективности?! Транс­цендентальный язык. Документирование смыс­ла. Архи-сцепленность — с Землей. Интерсубъ­ективность и всевременность.
108..........................VII. Письмо как средство традиционализации
объекта и угроза забвения. Невозможность раз­рушения смысла. Однозначность и двусмыс­ленность. Границы реактивации.
140..........................VIII. Статус факта и варьирование в воображе­нии. Историчность как европейский горизонт. Трансцендентальная конкретность истории — горизонт.
155..........................IX. Эпоха науки и челночное возвращение к
жизненному миру. Как возможно научное ис­следование донаучного мира?
161..........................X. Сущностная неточность жизненного мира.
Переход к пределу и инфинитизация как кон­ституирующий геометрию акт. Идеализация и Идея в кантовском смысле. Итеративные трансцендентальные структуры. Живое Насто­ящее. Идея как операциональный концепт.
191..........................XI. Абсолют объективности как абсолют гене­зиса. Творчество и реактивация осадков. Исто­ризм и телеологизм разума. Бог (в) феномено-
логии. История как переход Логоса в Телос. Образцовость фактичности и приоритет фено­менологии. Запоздание и редукция различия.
210 Эдмунд Гуссерль. Начало геометрии. ("Вопрос об истоке геометрии как интенционально-историческая проблема")
246.................Михаил Маяцкий. Там и Тогда.
Послесловие переводчика
260 Библиография

[2] Предуведомление
Жак Деррида Введение
Текст, перевод которого мы здесь предлагаем, был впер­вые целиком опубликован Вальтером Бимелем в т. Vf Гуссерлианы: «Кризис европейских наук и трансцен­дентальная феноменология, Введение в феноменологиче­скую философию» (M.Nijhoff, Den Haag, 1954). Он значит­ся как 3-е приложение (с. 365-86) к параграфу § 9а, по­священному «чистой геометрии».
Оригинальная рукопись относится к 1936 г. Ее машино­писная распечатка, сделанная Эугеном Финком, не была озаглавлена. Финк опубликовал и ее обработанный вари­ант в Revue internationale de Philosophie (по. 2, 15 января 1939, с. 203-25), под заголовком «Вопрос о возникнове­нии геометрии как интенционально-историческая про­блема». С этих пор именно в таком виде этот текст чи­тался и цитировался. Его история, по крайней мере, при­дала ему уже некоторое право на самостоятельность.
[3] Предисловие
По времени написания и по теме это размышление Гус­серля относится к поздней группе его сочинений, тяго­теющих к Кризису. Оно так тесно связано с этой груп­пой, что его оригинальность рискует не сразу быть за­меченной. Если НГ чем-то отличается от Кризиса, то не новизной своих описаний. Почти все встречающиеся здесь мотивы уже присутствуют в других исследованиях, написанных ранее либо примерно в то же время. В са­мом деле, здесь опять идет речь о статусе идеальных объектов науки, примером которой выступает геомет­рия, об их производстве в актах идентификации "того же самого " [du "même"], о конституировании точности посредством идеализации и приближения к пределу, исходя из чувственного, конечного и донаучного мате­риала жизненного мира. Идет здесь речь и об общих и конкретных условиях возможности таких идеальных объектов как язык, интерсубьективность, мир как един­ство почвы и горизонта. Наконец, продолжают прора­батываться техники феноменологического описания, особенно описания различных редукций. Менее, чем когда-либо, их истинность и продуктивность кажутся Гуссерлю сомнительными.
Разбивкой и курсивом отмечаются выделения в текстах Гуссерля и Деррида соответственно. Все вставки в [квадратных] скоб­ках, а также сноски, указанные звездочкой*, сделаны переводчиком. Цифры в квадратных скобках указывают пагинацию, соответствую­щую изданию 1962 г., а в тексте Гуссерля - VI-му тому Гуссерлианы. -Прим. переводчика.

10
Жак Деррида
Введение                                                                                                 11
лами фактичных'2 сцеплений эмпирической истории, ни правилами идеального и аисторического наращения смысла. [5] Рождение и становление науки должны быть, таким образом, доступны исторической интуи­ции неслыханного рода, такой, в которой интенцио-нальная реактивация смысла должна предшествовать и обусловливать — de-jure — эмпирическую детермина­цию факта'3.
При всем своем нередуцируемом своеобразии, исто­ричность науки и рефлексия, которую та вызывает, то есть Geschichtlichkeit и Histoire4 , обладают общими ап­риорными условиями. По мнению Гуссерля, их раскры­тие принципиально возможно и должно привести нас к пересмотру_проблем универсальной историчности в их максимальном объеме. Иначе говоря, возможность той или иной истории науки обусловливает перечитывание и пробуждение «смысла» истории в целом: в конечной инстанции ее феноменологический смысл сольется со смыслом телеологическим.
Исходя из этих принципиальных возможностей, Гуссерль собирается устроить здесь особую проверку, -а именно геометрии, - а уже отсюда разгадать требова-
На первый взгляд, и содержащийся в НГ двойной пу­чок критики не многим больше отличает его от других произведений; [4] с одной стороны, критики опреде­ленной техницистской и объективистской безответст­венности в практике науки и философии; с другой, критики историзма, ослепленного эмпиристским куль­том факта, и каузального предрассудка. Первый род критики был исходной точкой ФТЛ, КМ и Кризиса. Второй же появился значительно раньше, в ЛИ, ФСН, где он был основной темой, и в ИI. Редукция, чтобы не сказать осуждение, историцистского генетизма всегда шла рука об руку с редукцией психогенетизма; и когда, невзирая на немалые трудности, историзм станет темой феноменологии, возвращение к этому осуждению уже будет излишним.
Но нигде прежде осуждение историзма, с одной сто­роны, и объективизма, с другой, не были так органично соединены, как в НГ, где ими движет одно побуждение и где они поддерживают друг друг на нередко весьма извилистом пути1. И все же уникальностью наш текст обязан тому, что связь двух отработанных, ставших классическими опровержений породила замысел до тех пор не виданный: высветить, с одной стороны, новый тип или новую глубину историчности и, с другой, опре­делить в соответствии с этим новые инструменты и ис­ходное направление исторической рефлексии. Исто-ричность идеальных предметностей, то есть их начало и их традиция — во всей двусмысленности этого слова, которое обнимает одновременно и передачу наследия, и его утрату, - эта историчность подчиняется тем уди­вительным правилам, которые не являются ни прави-
Factice. Словарное значение этого слова - поддельный, искусст­венный, сделанный. Молодой Деррида использовал его, однако, для псевдо-буквального перевода гуссерлевского faktisch (фактический) -практика, от которой он впоследствии отказался. Ему, бесспорно, им­понировала возникающая игра двух этих отпрысков одного предка (facere). Незыблемость факта расшатывается его сделанностью и как события, и как традиции. С другой стороны, такой перевод-преобра­зование рельефнее передает гуссерлевское выявление «феноменной», ноэтико-ноэматической, или акто-содержательной структуры факта. Интересный технический вопрос возник, вероятно, для немецкого переводчика Деррида: насколько правомерно обратно переводить factice как faktisch?
Об оппозиции de-jure / de-facto (en droit / en fait) см. примечания пе­реводчика в конце книги.
В нашем переводе мы отмечаем в скобках различие между Histoire и Geschichte только тогда, когда оно отвечает явно выраженному намере­нию Гуссерля, что имеет место отнюдь не всегда.
Эти страницы, написанные Гуссерлем прежде всего для самого се­бя, и в самом деле обладают ритмом мышления, себя, скорее, ищуще­го, нежели разворачивающего, но кажущуюся сбивчивость нужно от­нести и на счет метода постоянной регрессии, метода, себя постоянно перебивающего и возвращающегося к началу с тем, чтобы, вернув­шись, все увидеть в новом, отраженном свете.

12
ЖакДеррида
Введение
ние общей задачи. Как и болышая часть гуссерлевских текстов, НГ обладает качествами и программы, и образ­ца'5. Чтение его поэтому должно быть исполнено этим сознанием образцовости, свойственным всякому эйде­тическому вниманию, и должно ориентироваться на полюс той бесконечной задачи, отправляясь от которой феноменология только и может начать свой путь. Во введении, к которому мы собираемся теперь присту­пить, единственной нашей целью будет узнать и опре­делить положение в этом тексте одного этапа гуссерлев-ской мысли со всеми свойственными ей предпосылка­ми и незавершенностью. Фактически этот момент гус-серлевского радикализма оказался последним, что, ве­роятно, вряд ли может быть оправдано в принципе. Гуссерль и сам не раз в этом признавался. Таким обра­зом, мы собираемся все время вдохновляться его собст­венным намерением, даже если это и обречет нас на оп­ределенные трудности.
абсолютно объективным, то есть полностью избавлен­ным от эмпирической субъективности, он, однако, есть лишь то, чем кажется. Он, таким образом, всегда уже редуцирован к своему феноменальному смыслу, и его бытие с самого начала есть бытие-объектом для некоего чистого сознания6.
ФА, первая важная работа Гуссерля, вполне могла быть озаглавлена Начало арифметики. Несмотря на пси-хологистский уклон, оригинальность которого часто и заслуженно подчеркивается7, уже в ней, как и в НГ, ста­вилась задача возродить изначальный смысл идеальных единств [unités] арифметики путем возврата к структу­рам восприятия и к актам некоторой конкретной субъ­ективности. Уже здесь Гуссерль хотел воздать должное одновременно нормативной идеальности числа, - кото­рая никогда не выступает как эмпирический факт, дос­тупный столь же эмпирической истории, - и ее осно­ванию в и посредством некоторого производящего пе­реживания [l'acte vécu d'une production]8. [7] Под генези-
[6] 1
Математический объект является, по-видимому, при­вилегированным примером и неизменной путеводной нитью гуссерлевского рассуждения. Этим он обязан своей идеальности. Его бытие исчерпывается феноме­нальностью и насквозь в ней просвечивается. Будучи
О том, является ли для Гуссерля математический объект моделью конституирования всякого объекта, и о следствиях из такой гипотезы ср. дискуссию, в которой приняли участие В.Бимель, Э.Финк и Р.Ин-гарден, последовавшую за докладом Biemel (1959).
Ср. особ. Biemel (1959) 35sq. Вопреки своей антипсихологистской непримиримости, Гуссерль неустанно ссылался на свою первую кни­гу, особенно в ФТЛ.
«Числа есть духовные образования в той мере, в какой они образу­ют результаты таких деятельностей, которые мы прилагаем к конкрет­ным содержаниям; но то, что создают эти деятельности, есть не новые абсолютные содержания, которые мы затем могли бы вновь найти где-нибудь в пространстве или во «внешнем» мире, а своеобразные поня­тия отношений [Relationsbegrifte], которые можно лишь постоянно производить, но отнюдь нельзя найти где-то в готовом виде». Этот примечательный пассаж, уже намечающий тему производства, - а ста­ло быть, и изначальную историчность, - идеальностей, которые нико­гда более не будут принадлежать времени и пространству эмпирической истории, взят нами из работы О понятии числа [Психологические анализы. Габилитациюнная работа] (1887), в виде первой главы вошедшей в (пер­воначальный вариант] ФА (1891). Его приводит Biemel (1959) 37 [ФА 317].
Автор реализует в философской практике ту переоценку классиче­ских отношений между общим и частным, которая вообще характерна для пост-классики. Запрет на «философствование примерами», обыч­ный, например, для Гегеля, выявляет всю симптоматику фатального пренебрежения индивидуальным. Пример (exemple), которому Дерри-да возвращает значение образца, вновь обретает учреждающую силу: невозможно ни редуцировать его в его гетерогенности, ни даже пред­сказать его семантику, так как он «еще» не вписываем в общее, не ге­нерализуем.

14
Жак Леррида
Введение
15
сом арифметики, разумеется, не подразумевалась исто­рия арифметики как культурного образования и пред­приятия человечества. В 1887-91 гг. начало арифметики описывалось в терминах психологического генезиса. После пятидесяти лет размышлений НГ повторяет тот же замысел под углом зрения феноменологической ис­тории. Эта преданность тем более замечательна, что пройденный за это время путь огромен. Он пролег сперва через редукцию всякого исторического или пси-хологического генезиса. Но и после того, как было от­крыто генетическое измерение феноменологии, генезис еще не стал историей. С переходом от статического констйтуирования к генетическому, заявленным в И l u завершенным между 1915 и 1920 гг., Гуссерль еще не подключил феноменологическое описание к трактовке проблем историчности. Тематизация трансценденталь­ного генезиса обосновывала редукцию истории; все, что только можно было подвести под категорию абсо­лютного духа и мира культуры, оставалось загнанным в сферу внутри-мирности [intra-mondanité]. Возврат к до-предикативному опыту в ОС и в Ф ТЛ дошел до докуль-турного и доисторического слоя пережитого [vécu]. И ко­гда Гуссерль в КМ говорит о единстве некоторой истории, имеется в виду единство следов, «отсыпок» [renvois, Verweisungen], «остатков» [résidus, Nachgestalten] синте­зов внутри чистой эгологической сферы (КМ § 37-8). Гуссерль подчеркивает: идеальные объекты, «наивыс­шие» продукты разума, которые только и могут обосно­вать возможность историчности, то есть - всегда-интерсубъективного исторического сознания, не при­надлежат эйдосу конкретного эго (там же). [8] В конце
КМIII исследования, касающиеся в особенности «тео­рии... человека, человеческого сообщества, культуры и т.д.», определены как задачи второочередные, региональные и подчиненные (КМ § 29). Все эти редукции тем более распространяются на описания изначальной темпо-ральности и имманентной длительности10.
Таким образом, в этих текстах, сфокусированных на трансцендентальном становлении, нейтрализация пси­хологического генезиса и нейтрализация истории идут еще рука об руку. Но когда в период Кризиса история сама ворвется в феноменологию, откроется новое про­странство вопрошания, которое будет трудно удержать в издавна предписанных ему региональных пределах.
Этот новый подход к истории, постоянно практи­куемый в Кризисе, никогда прежде не обсуждался в ка­честве проблемы. По крайней мере, никогда прямо и никогда как таковой. В самом деле, с одной стороны, сознание кризиса есть не что иное, как путь или средст­во нового обоснования трансцендентального идеализ­ма. С другой, выявление перспективы всего становле­ния западной философии, определение европейского эйдоса и человека как ставящего перед собой бесконеч­ные задачи, повесть о приключениях и злоключениях трансцендентального мотива, который всякий раз вы-
По проблеме истории в философии Гуссерля мы отсылаем к пре­красной статье Ricoeur (1949). О том, что препятствует прямой темати-зации истории в трансцендентальной феноменологии и что в то же время к ней взывает, см. особ. р. 282-8. [1) Смысл логического, как он сформулирован в ЛИ и развит в последующих работах, не нуждается в истории. Гуссерль настойчиво указывает, что его Ursprung ни в коем случае не следует понимать в духе психологической каузальности или исторического происхождения. 2) Историческая проблематика под­вергается трансцендентальной редукции. 3) Временнбя структура соз­нания не приближает, а отдаляет Гуссерля от истории: она остается снаружи, и время участвует в конституировании ее наряду с прочими объектами. 4) Особая потоковая множественность Эго, принципиаль­но отличная от эмпирического многообразия, служит препятствием конституирования одной истории.]                                                     
Деррида часто подчеркивает единство гуссерлевского мышления, в отличие, например, от Тран-Дук-Тао, находящего у Гуссерля много­численные разрывы и необъяснимые повороты. Не следует, однако (вслед, например, за Дега (1963) 448), преувеличивать эту картину единства: если Деррида находит не разрывы, то потому, что ищет мо­менты автодеконструкции текста.

16
ЖакДеррида
Введение
17
дает себя тем же жестом, что и скрывает, - все это сни­скало синоптической ретроспективе такое доверие, оп­равдать которое прежде в явной форме не удавалось ни­какой критике исторического разума. Ни структуры историчности вообще (относительно которых еще не известно, является ли историчность науки и филосо-фии образцом или же исключением, наиболее яркой и показательной возможностью или просто превышени­ем пределов), ни методы феноменологии истории_не были еще объектом самостоятельного исследования. [9] Доверие это заключалось в системе аподиктических достоверностей самой феноменологии, которую можно рассматривать как критику разума вообще. Если телео­логическое прочтение истории не было запятнано в глазах Гуссерля той догматической опрометчивостью, с которой столь многие философы, от Аристотеля до Гегеля и Бруншвига, не находили в прошлом ничего, кроме неуклюжих предчувствий собственной мысли, то это потому, что такое прочтение отсылало к самой Идее трансцендентальной феноменологии, которая уже не была философской системой.
Но оно отсылало к ней лишь опосредованно. Еще требовалось показать отдельно, конкретно и прямо:
1) что будучи наукой эмпирической, история, как и все исторические науки, зависит от феноменологии, единственно способной раскрыть перед ней лежащие в ее основании эйдетические предпосылки. Однако эта часто постулируемая зависимость все время замалчива­лась, скорее упоминалась, чем исследовалась12;
2)  что история, чье собственное содержание по са­мому ее смыслу отличается от содержания других мате­риальных и зависимых наук уникальностью и необра­тимостью, то есть не-типизируемостью, что эта исто­рия еще поддается имагинативным вариациям и эйде­тическим интуициям;
3)  что поверх эмпирического и не-типизируемого содержания истории, само содержание некоторых эйдетик — геометрии, например, как эйдетики протя­женной природы, - было произведено или открыто в истории, которую теперь невозможно редуцировать из бытийственного смысла этого содержания. Если исто­рия геометрической эйдетики обладает, как утверждает Гуссерль, характером образца, то, значит, история в це­лом рискует перестать быть [10] неким ограниченным и зависимым сектором более радикальной феномено­логии. Пребывая в известной относительности, она тем не менее целиком задействует феноменологию со всеми ее возможностями, техниками и оригинальными уста­новками, со всей ее ответственностью.
Эти три стремления, являющиеся в то же время и затруднениями, несомненно вдохновляют Кризис и, ме­нее явно, предыдущие работы. Но, думается, именно в НГ и кратких фрагментах того же периода эти задачи поставлены наиболее непосредственно.
Следует иметь в виду: они лишь используют уже зна­комые темы и ориентируют их в новом направлении. И в самом деле возможен соблазн видеть в НГ- из-за его эскизной краткости - даже не продолжение Кризи­са, а лишь предисловие к переизданию ФТЛ, замысел которой был как бы просто приспособлен к материаль­ной онтологии. Действительно, в предисловии к этому труду Гуссерль отмечает в «нынешнем положении в евро­пейских науках» мотив «радикальных осознаний [prises de
Leon Brunschvicg (1869-1944), влиятельный французский философ, «позитивистский идеалист». Основные философские предпочтения: Платон, Спиноза, Декарт, Паскаль.
Совсем не так обстояло дело с психологией, чьи отношения с фе­номенологией определялись гораздо подробнее, в особенности, в ИI, КМ и в 3-ей части Кризиса. Недавняя публикация Бимелем лекций 1925 г. и приложений, посвященных ФП [Husserliana IX], дает весьма богатое тому свидетельство.

Жак Леррида
Введение
19
conscience; Besinnungen]» (ФТЛ S. 4). Однако для Гус­серля, как известно, критическая значимость такой си­туации обязана не столько какому-то эпистемологиче­скому конфликту, присущему внутреннему развитию соответствующих наук, сколько разрыву между, с одной стороны, теоретической и практической деятельностью науки на самой вершине ее прогресса и достижений и, с другой, ее смыслом для жизни и возможностью ее пе­реноса на всю совокупность нашего мира. Это освобож­дение науки от собственных ее устоев в Lebenswelt и от субъективных актов, эти устои сформировавших, оста­ется, бесспорно, необходимым условием ее достиже­ний; но в ней заключена и угроза объективистского от­чуждения, способного скрыть от нас учреждающие ос­нования и сделать их чуждыми и недоступными. Это зат(е)м(н)ение [occultation], являющееся [11] также и технизацией и предполагающее «наивность высшего порядка» (ФТЛ S. 2) отныне безответственного ученого,
разрушило одновременно и «великую веру» наук и фило­софии в самих себя; оно превратило наш мир в «непо­нятный» (S. 4). Осознать (besinnen) истоки означает в то же время сделать себя ответственным (verantworten) за смысл (Sinn) науки и философии; это означает довести его до ясности собственной «наполненности» [Klarheits-fiille] (S. 8); это означает быть в состоянии отвечать за него, исходя из всей совокупности нашей экзистенции'4.
Та же озабоченность и то же желание ясно и в тех же терминах выражены, начиная с первых страниц НГ. И здесь поставленный вопрос, на первый взгляд, кажется лишь уточнением общего вопроса, впервые сформули­рованного и определенного в ФТЛ. Не идет ли и здесь речь, в самом деле, о том, чтобы применить к одной от­дельной и зависимой науке общий проект, программа которого уже готова? Разве не написал Гуссерль:
«Эти осознания возможного смысла и метода подлинной науки вооб­ще направлены в первую очередь, естественно, на то, что в сущности своей обще всем наукам. Во вторую же очередь следовало бы присту­пить к осознаниям, соответствующим особым группам наук и отдель­ным наукам»15?
[12] Первичность Формальной и Трансцендентальной Ло­гики по отношению к проблемам возникновения других наук имеет систематическое и юридическое значение. Необходимость этой первичности связана прежде всего с природой традиционной логики, всегда представляв­шейся общей доктриной науки, наукой наук. Эта пер-
Ср. комментарий S.Bachelard (1957) 17-40. [Башляр сначала объяс­няет, почему она сочла возможным перевести Besinnung гораздо более сильным французским prise de conscience: оно отвечает гуссерлевскому замыслу; Гуссерль, кстати, часто говорит о радикальных осознаниях. Под осознанием Гуссерль понимает и исполнение (Erfüllen) истины, иначе остающейся пустым мнением, и интенциональность, и истолко­вание смысла (Sinnauslegung), и его обогащение (Sinnesbereicherung), вы­явление (Enthüllung) и углубление (Vertiefung). Осознанию придаются функции и консервативные, и обновляющие; оно определяет и уточ­няет предварительную конфигурацию, оформляет смутное и неясное в ней и одновременно критикует, очищает от предрассудков, выверяет, переделывает и преобразует смысл. Очень существенно, что осознание реактивирует некогда живые, а затем «осевшие» очевидности, то есть вносит изначальное прояснение. Начало не следует понимать в хроно­логическом смысле: термин Ursprung Гуссерль всегда употреблял неор- -динарно. Поиск начала— это для Гуссерля поиек аутентичности и ра­дикального обоснования. Начиная с ФТЛ, Гуссерль заменяет, хотя и не везде, в характеристике метода описание на осознание; понятие критики начинает играть решающую роль. Однако в осознании есть аспект субъективный, возвращающий логические очевидности к кон­ституирующей их субъективной деятельности. Речь идет, конечно, не о психологически, а о трансцендентально понятой субъективности.]
«... мы должны поставить себя над всей этой жизнью и над всей культурной традицией и - в одиночку и в сообществе - искать для се­бя радикальные осознания, последние возможности и необходимости, исходя из которых мы могли бы, судя, оценивая, действуя, занять по­зицию по отношению к реальностям» (ФТЛ S. 5).
ФТЛ S. 6. О «руководящем» характере логики см. также ФТЛ § 71 [Здесь Гуссерль настаивает на том, что логика должна стать принци­пиальным методом всех наук и объять все их частные методы своим методическим априори].

20
Жак Деррида
Введение
21
вичность отсылает также и к иерархии онтологии, раз­работанной уже в ИI. Формальной онтологии16, трактую­щей чистые правила объективности вообще, подчинены материальные определенные онтологии (И1 § 8-10, 17). Геометрия же представляет собой материальную онто­логию, чей объект задан как пространственность есте­ственной вещи17.
Таким образом объяснится и то, почему все общее направление НГ свидетельствует об этой зависимости и этой относительной поверхностности описания. Гус­серль многократно замечает, что он предполагает в ка­честве предпосылки конституирование идеальных предметностей18 логики и [13] языка в целом соотноси­тельное конституирование интерсубъективности и т.д. и все с этим связанные исследования. В каком-то смысле нужно быть осторожным, чтобы не перевернуть этот
порядок зависимости. Феномен «кризиса» как забвения истоков носит как раз смысл «переворачивания» (Umkeh-rung)19 этого типа.
Ср. ФТЛ S. 2: «При этом изначальное отношение между логикой и наукой в Новое время было примечательным образом перевернуто. Науки стали самостоятельными, они выработали, не будучи в силах полностью удовлетворить требованиям духа критического обоснова­ния, в высшей степени дифференцированные методы, продуктив­ность которых хоть и была практически несомненной, но весь их ре­зультат (Leistung) не был полностью понят». Кстати говоря, именно по поводу геометрической науки и математики в целом Гуссерль принци­пиально и наиболее часто определял Umkehrung как искажение смыс­ла, смещение основы и забвение истоков. Он сделал это по крайней мвре трояко:
1.  Геометрия в качестве модели точной науки ответственна за ту натурализацию психического, которая была осуждена в первой части ФСК Не забудем и о геометризации переживания, абсурдность кото­рой обсуждалась в И1 § 72-5 с точки зрения геометрической точности и выводимости. [Особенно интересен § 73, обсуждающий, можно ли описать переживания геометрическим образом, «точно», и «является ли поток сознания математическим множеством», к которому были бы применимы математические методы и критерии точности. Ответ да­ется отрицательный: «точность в "образовании понятий"» зависит не от нашего произвола или логической изощренности, а от точности в самой сущности. В § 75 Гуссерль утверждает, что феноменология мо­жет описать в строгих понятиях лишь родовую сущность восприятия, воспоминания, воли и т.д. вообще, тогда как индивидуальность, «эй­детическая сингулярность» от нее ускользает.]
2. Именно догматически воспринятый идеал геометрии (или мате­матической физики) заставил Декарта затемнить гениально выявлен­ный им трансцендентальный мотив. Достоверность cogito становится аксиоматическим основанием, и философия превращается в дедуктив­ную систему, ordine geometric»: «... только эта аксиоматическая основа лежит глубже, чем основа геометрии, и призвана к тому, чтобы спо­собствовать ее конечному обоснованию», КМ § 3; ср. также Кризис, 2-я часть, особ. §21.
3. Наконец, весь Кризис стремится показать, как геометрия, будучи основой математизации природы, скрывает подлинную природу. Мо­жет быть, это послужило одной из причин того, что Гуссерль, не обсу­ждая всякий раз явным образом определение геометрии как эйдетиче­ской науки или как материальной онтологии пространственности естественной вещи (определение, часто приводимое в качестве приме­ра вплоть до ИI), впоследствии практически к нему не возвращается.
Формальная онтология обозначает здесь формальную логику «в узком смысле» и «все прочие дисциплины, образующие формальную "mathesis universalis" (то есть также и арифметику, чистый анализ, теорию множеств», ср.: ИI S. 23.)
«Совершенно очевидно, что быть res extensa есть сущность материальных вещей и что, таким образом, геометрия есть онтологическая дисциплина, свя­занная с сущностным моментом такой вещности, с пространственной ее фор­мой »,И/ § 9, S. 24.
По поводу перевода предметность (Gegenständlichkeit) как objectité см. франц. изд. ФТЛ р. 18, п. 3 переводчика. [Согласно переводчице, С.Башляр, слово objectité служит двоякой цели: оно терминологически фиксирует отличие предметности от объективности, Objektivität, а также позволяет, сообразно с волей Гуссерля, понимать под предметностями как собственно предметы, вещи, objets, так и состояния вещей, как ре­альные, так и категориальные формы.] Разумеется, понятие objectité не имеет никакого отношения к шопенгауэровской Objektität. В перево­де обычных концептов гуссерлевского языка мы руководствова­лись, естественно, переводами крупных произведений Гуссерля: III, trad. P.Ricœur; ФТЛ, trad. S.Bachelard; ЛИ 1, II, trad. H. Élie. Что касается тех случаев перевода, где нам приходилось брать инициативу на себя, мы постараемся оправдаться по ходу данного Введения.

п
ЖакДеррида
Введение
Но в той же ФТЛ Гуссерль, вполне признавая приори­тет рефлексий над логикой, уточняет, что речь идет лишь об одном из многих путей:
«Есть и другие пути радикально настроенного осознания, и настоящий мой труд пытается проторить, по крайней мере, в основ­ном, один из них, [14] а именно тот, который близок нам историче­ским возвращением идеи подлинной науки к логике как своей норме» (ФТЛ Einleitung S. 7).
Таким спиралевидным движением, которое составляет все достоинство нашего текста, совершается дерзкое проникновение внутрь региональных границ исследо­вания, пересекающее их в направлении к новой форме радикальности. Размышление над условиями возмож­ности интенциональной истории какой-либо частной науки раскроет нам в качестве образца условия и смысл историчности науки в целом, а затем_всеобщей исто-ричности как конечного горизонта любого смысла и любой историчности вообще. Вследствие этого упомя-нутые только что архитектонические отношения ока­зываются чрезвычайно усложненными, если не пере­вернутыми. Что могло бы доказать, если бы такие дока­зательства были еще нужны, в сколь малой степени ли­нейным оказывается юридический порядок следствий, и сколь трудным - определение исходного пункта.
Посреди этих вот трудностей, с крайними предосто­рожностями пытается Гуссерль разъяснить замысел своего НГ.
нии при том условии, что само понятие истории будет истолковано в новом смысле. Речь идет об изначальном повторении. Это означает, что рефлексия не оперирует геометрией и в геометрии «в том готовом виде, в кото­ром она дошла до нас» (НГ 365). Таким образом, вы­бранная установка - это не установка геометра: он рас­полагает системой [15] уже наличных истин, которые он предполагает или претворяет в своей геометризи-рующей деятельности, либо даже системой возможно­стей новых аксиоматизаций, которые, начиная с их проблем и затруднений, заявляют о себе уже как о воз­можностях геометрических. Избранная установка не является и установкой классического эпистемолога, изучающего систематическую структуру геометриче­ской науки или различных геометрий в каком-то гори­зонтальном и аисторическом разрезе. Эти две установ­ки должны быть связаны с тем, чту Гуссерль уже опре­делил в ФТЛ и о чем еще раз напомнил в Кризисе как о «наивности априорной очевидности», которая «поддер­живает в движении всякую нормальную геометриче­скую работу» (Кризис § 9b, S. 27). Не только понима­ние и практика геометрии, но и определенная вто­ричная рефлексия над конституированной геометрией по-прежнему возможны, а порой глубоки и плодотвор­ны, и без обращения к похороненному изначальному смыслу геометрии. Это опять отсылает нас к Кризису:
«В установке геометра отсутствует потребность в нем (в вопросе о на­чале [die Ursprungsfrage]); геометрические понятия и положения "по­нятны", операциональные методы как способы точно обращаться с определенными структурами знакомы и привычны...» (§ 9b, S. 26)20.
Никакая геометризирующая деятельность как таковая, сколь бы критической она ни была, не может подко­паться к этому «знакомству и привычности».
II
Уже на первых страницах нашего текста довольно замас­кированным образом предпринимаются многочисленные методологические предосторожности разного рода:
1. Прежде всего, поставленный вопрос должен быть понят в его сколь возможно более историчном звуча-
Естественно, «геометрия» здесь служит лишь примером математи­ки или даже логики вообще.

24
Жак Д,еррида
Введение
2. Но даже если оставить действительные или воз­можные данные доставшейся нам геометрии и перейти к вертикальному измерению истории, то нас все еще подстерегает опасность трех возможных смешений:
А) Во-первых, нас здесь не интересует «тот способ существования, которым обладал ее [геометрии] смысл в мышлении Галилея», или «всех позднейших наслед­ников старой геометрической мудрости» (НГ 365). Несмотря на всю ценность такого подхода, он [16] был бы в лучшем случае некоей обновленной психологией или историей познания. И даже если бы эта история и эта психология и избежали, в силу своего описатель­ного стиля, совпадения с теми, к которым с вечной по­дозрительностью относился Гуссерль, даже если бы они не сводили нормативность идеального объекта и гео­метрическую истину к фактичности эмпирического пе­реживания, то они все равно дали бы нам представле­ние лишь о фактичной укорененности истины в факти­ческой исторической или психологической среде. Эта укорененность могла бы, бесспорно, быть доступной описательной феноменологии, которая уважала бы всю ее изначальность, только вот об изначальном смысле и о геометрической истине она ничего не смогла бы нам сообщить.
Ибо Галилей, - чье имя здесь скорее лишь знак об­разца позиции или момента, чем имя собственное21, — уже был наследником геометрии22. Если в Кризисе
Галилею и произведенной им революции, которые Гус­серль поместил в самый исток оказавшегося в опасно­сти современного духа, было выделено весьма важное место, то здесь соображения радикальности требуют, чтобы были разобраны те осадки, на которых основыва­лось [17] предприятие бесконечной математизации при­роды. Именно галилеевскую наивность и как раз в ее ге­ниальности следует подвергнуть редукции, чтобы высво­бодить вопрошание, направленное на начало геометрии.
Упоминая в Кризисе об этой слепоте Галилея внутри традиционного пространства его собственного интел­лектуального приключения, описывая его «роковое упущение»23, Гуссерль заявляет самым точным образом
евской революции и на существовании того научного наследия, кото­рое было ей предпослано, особенно наследия «чистой геометрии, чис­той математики пространственно-временных форм, полученной Гали­леем от античной традиции» (Кризис § 9а, S. 21), «той относительно развитой геометрии, что предшествовала Галилею, уже в широком, не только земном, но и астрономическом применении» (§ 9b, S. 26). Для Галилея изначальный смысл геометрической традиции был уже уте­рян: «Галилей сам был наследником по отношению к чистой геомет­рии. Унаследованная геометрия и унаследованный способ "наглядно­го" придумывания, доказательства, "наглядных конструкций" уже не были изначальной геометрией, были уже в этой "наглядности" обес­смыслены» (§ 9h, S. 49).
«Роковым упущением было то, что Галилей не задал встречного вопроса изначальному смыслосозидающему действию, которое, дей­ствуя как идеализация на перво-почве всякой теоретической и практи­ческой жизни, перво-почве непосредственно наглядного мира (и здесь в особенности эмпирического наглядного мира тел), создает геометри­ческие идеальные образования» (§ 9h, S. 49).
Как и забвение вообще, «роковой характер» этой «небрежности» [Деррида перевел Vesaumnis как negligence] или упущения, которая са­ма по себе и для себя никогда не подвергается исследованию, приобре­тает, исходя из текстов и контекстов, по меньшей мере, одно из трех следующих значений:
а) значение необходимости эмпирической (в порядке индивиду­альной или социальной психологии и фактичной истории), а значит, необходимости внутренней и, следовательно, случайной по отноше­нию к смыслу и телеологии разума. Она обладает в этом случае хруп­кой негативностью «не-сущности» (das Unwesen [по-немецки также:
Ср. Кризис § 91, S. 58: «... я связал с его (Галилея) именем все эти размышления (то есть я в известной степени, идеализировав, упростил положение дел), хотя более точный исторический анализ обнаружил бы, чем он обязан своим "предшественникам". (Кстати, сходным об­разом, и с полным основанием, я буду поступать и впредь)».
Галилеевское учение, открывшее дорогу объективизму тем, что произвело определенное «само-по-себе» [или «в-себе», en soi] матема­тизированной природы, обозначило дату рождения известного кризи­са наук и философии. Тем более привлекает оно внимание автора Кри­зиса. При этом Гуссерль уже весьма настаивает на вторичности галиле-

26
ЖакЛеррида
Введение
27
ту задачу, за выполнение которой он возьмется не­сколько позже в НГ:
«Таким образом, Галилей уже располагал [геометрической традици­ей], - разумеется, не испытывая потребности проникнуть [18] в тот способ, каким изначально взросла идеализирующая способность (а именно, как она взросла на почве догеометрического чувственного мира и связанных с ним практических навыков) и углубиться в вопрос о возникновении аподиктической математической очевидности» (Кри­зис §9b, S. 26.).
И если в НГ (S. 365) Гуссерль говорит о том, чтобы «пуститься в размышления, от которых Галилей навер­няка был далек (ganz fern)», то это перекликается со сказанным в Кризисе:
«Что для геометрии как отрасли универсального познания сущего (то есть некоторой философии) может быть существенным и даже принципиально важным проблематизировать геометрическую оче­видность, самое "как"ее возникновения, это было, конечно, како­му-нибудь Галилею абсолютно чуждо. Для нас в продолжение ис­торических размышлений Галилея предметом существенного ин­тереса станет то, как поворот угла зрения с необходимостью стал
бесчинство, чудовище, урод, безобразное существо]) и «кажущегося» поражения разума. Просвещенная телеологией Разума, она перестает быть «темной судьбой», «непроницаемым роком» (ВД347);
б) значение радикальной этико-философской ошибки: крах фило­софской свободы и философской ответственности;
в)  значение необходимости эйдетической: необходимости оседа­ния [sedimentation], предписанного всякому конституированию и вся­кой традиционализации смысла, а значит, всякой истории. Это пред­писание, в свою очередь, то наделяется ценностью (как условие исто­ричности и постепенного воцарения разума), то обесценивается как усыпление истоков и накопленного смысла. Оно воистину представ­ляет собой угрожающую ценность [valeur menacante].
Само собой разумеется, что эти три, по-видимому, не сводимые друг к другу значения мыслятся Гуссерлем, исходя все из той же скры­той интуиции. В ней заявляет себя история. Если бы нам удалось по­мыслить единое основание, исходя из которого одновременно и без противоречий могли бы быть получены эти три значения, то это исто­рия мыслила бы самое себя. Но тогда исчезла бы возможность кризиса разума, чья негативность должна быть сама по себе немыслима.
Т
I
настоятельно-неизбежным, а "начало" знания - главной пробле­мой» (Кризис | 9Ь, S. 26-7)24.
Если открытие Галилея заключается прежде всего в формализующей инфинитизации античной математи­ки, то не является ли возвращение к этой последней как к некоему истоку связыванием изначальности с оп­ределенной конечностью? На подобный вопрос трудно дать простой ответ. Мы еще увидим: бесконечное уже совершило прорыв, оно было вовлечено в дело уже то­гда, когда родилась первая геометрия, которая была то­же своего рода инфинитизацией.
Б) Но если пойти вспять от Галилея, встанет ли вопрос об изучении самого доставшегося ему наследия? Вовсе нет. Вопрос об истоке не будет «филологически-историче­ским вопрошанием» в поисках «определенных теорем» (НГ366), которые были открыты или сформулированы первыми геометрами. Иначе речь шла бы лишь об исто­рии наук в классическом смысле слова, которая предпри­няла бы инвентаризацию уже конституированного содер­жания геометрического знания, [19] в особенности пер­вых постулатов, первых аксиом, первых теорем и т.д., того содержания, которое следовало бы исследовать и опреде­лить самым точным и полным образом на основании ар­хеологических документов. Несмотря на его бесспорный интерес, такое исследование не может научить нас ничему относительно геометрического смысла первых геометри­ческих актов. Оно даже не может распознать и выделить эти акты как таковые иначе, как предполагая уже извест­ным изначальный смысл геометрии. В) Наконец, если необходимо вернуться к учреждаю­щему смыслу первых актов, то никоим образом не воз­никает вопрос о том, чтобы определить, какими были
Эта фраза предвосхищает и продолжение Кризиса, посвященное трансцендентальному мотиву в послегалилеевской философии, и ис­следования, подобные НГ.

Жак Деррида
Введение
29
фактически первые25 акты, первые опыты, первые гео­метры, фактически ответственные за возникновение геометрии: такое уточнение, будь оно даже возможно, польстило бы нашему историческому любопытству (и всему тому, что Гуссерль относит к известной «ро­мантике»), обогатило бы наше знание эмпирических обстоятельств, имен, дат и т.п. Но даже если бы оно, в предельном случае, охватило всю совокупность истори­ческих фактов, образовавших эмпирическую среду этого учреждения истины, оно оставило бы нас слепыми к самому смыслу подобного учреждения. К смыслу необ­ходимому, по отношению к которому все эти факты име­ют в лучшем случае лишь значение примеров. В принци­пе, это эмпирическое знание может выступать в каче­стве исторического знания вещей, связанных с геомет­рией, только если предполагается полная ясность смысла того, что мы здесь называем геометрией, то есть в данном случае, ясность ее изначального смысла. Юридическое первенство этого феноменологического вопроса о начале, таким образом, абсолютно.
И однако он не может быть поставлен иначе, как во вторую очередь и в терминах [20] пути, который, если рассматривать методологически, также пользуется в свою очередь законным первенством. Действительно, все ис­следования разного типа, от которых мы только что от­межевались, производились в стихии конституирован­ной геометрии. Их объект предполагал или смешивался с результатами уже готовой геометрии, которую нам нужно было редуцировать, чтобы достичь изначального сознания, которое было бы в тоже время созерцанием сущностей. Иначе говоря, уже готовая геометрия,
пусть и не содержащая ничего, кроме идеальных сущ­ностей, удерживает здесь в целом статус факта, подле­жащего редукции в своей фактичности с тем, чтобы в нем можно было прочитать его смысл. Факт [fait] име­ет в данном случае забытый смысл целиком сделанного [tout fait]. Но эта редукция нуждается в качестве отправ­ной точки в конституированном результате, который она нейтрализует. Чтобы смогла состояться редукция, всегда нужно, чтобы фактически уже состоялась исто­рия геометрии. Нужно уже обладать наивным знанием геометрии и не начинать от начала. Здесь юридическая необходимость метода покрывает фактичную необхо­димость истории. Несмотря на кажимость, философы метода, быть может, более глубоко чувствительны к ис­торичности, хотя и представляется, будто они берут путь в скобки.
Необходимость начинать, исходя из факта консти­туированной науки, возврат к неэмпирическим исто­кам, являющимся в то же время условиями возможно­сти, - таковы, как мы знаем, императивы всякой трансцендентальной философии по отношению к тако­му предмету, как история математики26. Тем не менее,
О необходимости отправляться от уже существующих наук, служа­щих путеводной нитью, ср. ФТЛS. 8: «Таким образом, мы предполага­ем науки, как и саму логику, на основе того "опыта", который их по­ставляет. В этом смысле наша метода вовсе не выглядит радикальной; и все же мы ставим под вопрос именно сам подлинный смысл науки
вообще......Между тем, подлин он или нет, мы обладаем опытом наук и
логики как данных нам культурных форм, несущих в себе свою пози­цию, свой "смысл"...». Ср. по этому поводу также ФТЛ Einleitung, S. 12 и § 102 и КМ§ 3. [В указанном месте предисловия к ФТЛ перед фено­менологией ставится, в частности, парадоксальная задача: трансцен­дентальным образом, исходя из самих наук, впервые сделать их науками. В § 102 Гуссерль обсуждает проблематику постепенного преодоления наив­ности, которое на каждой ступени неизбежно оставляет определенную наивность, так что вместо искомой окончательности мы всякий раз имеем дело с предварительностью, временностью (Vorlauflgkeit). В § 3 АМразмышляет, как подступиться к обоснованию науки: следовать ли в этом примеру Декарта, который сразу пред-положил свой научный
«Первый» (erste) почти всегда обозначает у Гуссерля либо неопре­деленное первенство, либо, чаще всего, фактическую хронологиче­скую первичность в конституированном космическом времени, то есть фактичную первоначальность. Прото-, архи-, npa- [Proto-, Arche-, Ur-] отсылает к изначальности феноменологической, то есть смысла, осно­вания, права, после редукции всякой фактичности.

30
ЖакЛеррида
Введение
31
между кантовской [21] и гуссерлевской интенциями ос­тается фундаментальное различие, хотя, возможно, и не столь легко уловимое, как это представлялось вначале.
В определенной исторической интроспекции, на­правленной к началу, Кант тоже упоминает в Критике чистого разума об этой перемене или преобразовании (Umanderung), об этой «революции», давшей жизнь мате­матике, отталкиваясь от действовавшей эмпирической «ощупью» египетской традиции27.
«История этой революции», приписанной «счастли­вой догадке одного-единственного человека, после чего уже нельзя было не видеть необходимого направления, а верный путь науки был проложен и предначертан (einge-schlagen und vorgezeichnet) на все времена и в бесконеч­ную даль (fur aile Zeiten und in unendliche Weiten)», была «более важна», чем эмпирическое открытие «пути во­круг знаменитого мыса»28.
Кант, таким образом, также как и Гуссерль, обраща­ет внимание на исторический аспект априорных воз-/ можностей и на изначальный генезис некоей истины, чье рождение вписывает и предписывает всевременность и универсальность; и это касается не только открытия ее возможности, но и всякого ее развития и всей ее будущ­ности в целом. Подобно Гуссерлю, он нейтрализует в том же безразличии фактичное содержание этой «революции в образе мышления». Не так важно, что, по сути, его «исто-
рия» «до нас не дошла». Смысл первого доказательства можно понять в строгом смысле, даже если мы ничего не знаем о первом фактическом опыте и о первом геометре; «зовут его Фалес или как угодно», уточняет Кант (там же).
Во всяком случае, безразличие Канта к фактическому началу (равно как и к содержанию того примера — равно­бедренного треугольника, — по поводу которого [22] он разворачивает следствия из своего открытия) более непо­средственно закономерно, чем безразличие Гуссерля. Ибо учреждающее преобразование, интересующее Канта, ско­рее высвобождает, чём создает геометрию; оно высвоббж-дает, чтобы предоставить ее нам, — возможность не боль-ше не меньше, как историческая. Эта «революция» прежде всего есть не что иное, как «откровение для» [révélation pour; Entdeckung fur] первого геометра. Она не совершена им. Она подпадает под дательную [dative] категорию, и деятельность геометра, которому пришла в голову «счаст­ливая идея», есть лишь эмпирическое разворачивание глу­бокой рецептивности. То, что переводится часто как «от­кровение» (révélation)29, есть отсылка к «(нис)посланному свету», к «свету, который открылся тому, кто впервые» [доказал теорему о равнобедренном треугольнике]: «Dem ersten... dem ging ein licht auf»30.
Бесспорно, гуссерлевское производство (production; Lei-stung)31 включает в себя и слой рецептивного созерцания.
идеал, а именно идеал геометрический или математизированных есте­ственных наук. Этот идеал, как роковой предрассудок, задал сами Ме­дитации, ибо не был в них критически взвешен, и определил на века развитие наук. Нет, Гуссерль, тоже имея в начале в качестве предпо­сылки лишь «фактически данные науки», будет иметь в виду, что его собственный радикализм поставил под сомнение и эти науки, и во­площенную в них «общую целевую идею». Он будет исходить из них с «предельной критической осторожностью» и только «в виде попытки».]
Vorrede zur 2. Auflage. [Предисловие ко второму изданию, Соч. в 6 тт., т. 4, с. 84. Перевод Н.Лосского]
Там же. Мы выделили [прямым шрифтом, в отличие от курсива] те кантовские выражения, которые наиболее часто встречаются в НГ.
См., например, перевод A. Tremesaygues и В. Pacaud (Presses Universitaires de France), p. 17.
КЧР, Vorrede zur 2. Auflage [Соч. в б тт., т. 3, с. 84]. Мы позволили себе придать такое значение этим кантовским выражениям, разумеется, только потому, что они находят, как нам кажется, подтверждение во всей его философии.
Среди всех вариантов перевода понятия Leistung [работа, успех, достижение, результат, исполнение, успеваемость, производительность, мощность], столь часто употребляемого в НГ, слово «продукция» (pro­duction) показалось нам покрывающим наиболее подходящим образом все те значения, которые Гуссерль признает за этим актом, в частно­сти, с помощью дополнительных понятий: про-изведение (pro-duction), которое выводит на свет, устанавливает «перед нами» объективности;

32
ЖакДеррида
Введение
Но в данном случае важно, [23] что это гуссерлево созерцание абсолютно конститутивно и продуктивно в той мере, в какой это касается идеальных объектов математики: объекты или обьектности, на которые она направлена, не существовали до нее; и это «до» идеальной обьектности означает нечто боль­шее, чем старую хронологию какого-то факта, а именно: трансцендентальную предысторию. В кантовском открытии, напротив, первый геометр вполне сознательно полагает, что ему в его деятельности как математика достаточно оставаться внутри понятия, которое он уже имеет. То «конструирование», которому он затем предается, есть лишь объяснение уже кон­ституированного понятия, на которое он как бы наталкивает­ся в самом себе. Гуссерль также согласился бы с тем, что это описание справедливо для всякого акта не-творящего геомет­ра и что оно могло бы научить нас смыслу уже готовой гео­метрии, но не той, которая находится в стадии собственного обоснования.
«Поскольку, - говорит Кант, - он обнаружил, что должен не следо­вать тому, что он видел в фигуре, или ее голому понятию, и тем самым постигать ее свойства, а выводить [porter au jour, hervorbringen] <свой объект> посредством того, что он сам согласно понятиям априори
вдумывал [у faisait entrer, hineindachte] и представлял (посредством кон­струирования), и что он, чтобы наверняка что-то знать априори, не должен ничего добавлять к вещи, кроме того, что он, согласно своим понятиям, сам в нее вложил»31.
Несомненно, что как только геометрическое понятие обнаруживает собственную свободу от эмпирической чувственности, синтез «конструирования» сам стано­вится нередуцируемым; и он является, конечно, иде-альной историей, однако идеальной историей некоего действия, а не обоснования. Он разворачивает жесты эксплицирования в пространстве возможности, уже от­крытой геометру. В тот момент, когда воцаряется гео­метрия как таковая, или, по крайней мере, становится возможным о ней что-то сказать, она уже готова, чтобы открыться сознанию первого геометра (который вовсе не является, как в НГ, прото-геометром, геометром пер-во-учредителем (urstiftende)), по крайней мере, в своих первых понятиях, [24] априорная объективность кото­рых отныне будет нисходить геометрическим светом на любого субъекта. И поскольку Канта интересует воз­можность геометрии для субъекта вообще, то не только не неудобно, но и даже в принципе необходимо, чтобы фактический субъект подобного «откровения» был «лю­бым» и чтобы выбор используемого в качестве руково­дства геометрического примера, — а именно, доказа­тельство равнобедренного треугольника, — не имел ка­кого-то особого значения. Априорная природа того кон­цептуального образования, внутри которого мы действу­ем, запрещает своему субъекту любого рода историче­ское исследование. В отличие от своего синтетического эксплицирования, само это концептуальное образова­ние как структура априорных предписаний не смогло бы иметь своей истории, поскольку оно как таковое не произведено и не учреждено актом какого-то конкрет-
но это вы-явление есть еще и, как и всякое изготовление (Erzeugung) вообще, творение (Schopfung) и акт образования (Bildung, Gestaltung), из которого выходит такая идеальная предметность, как Gebilde, Gestalt, Erzeugnis и т.д. Уточним по этому поводу, что мы переводим как «об­разование» (formation) понятие Gebilde, которое так часто употребляет­ся в ЯГ и которое до сих пор переводилось весьма различными спосо­бами. Очень смутный характер слова «formation» показался нам соот­ветствующим неопределенному характеру этого гуссерлевского поня­тия. Оно согласуется и с геологической метафорой, пронизывающей текст, где множатся намеки на осадки/осаждения, отложения, пласты, слои и фундаменты смысла. Но мы не смогли обозначить другим, нежели «образование» (formation), словом и тот акт, который произво­дит das Gebilde, то есть die Bildung. Всякий раз, когда Bildung будет иметь активный смысл, мы будем приводить в скобках немецкое сло­во. Не забудем, наконец, и то, -и это особенно здесь важно, -что слово Bildung в немецком языке имеет и общий смысл культуры. Тут опять слово образование показалось нам наименее чуждым этому по­тенциальному значению.
Там же. Издание Erdmann указывает, что hervorbringen не имеет в кантовском тексте «своего объекта».
2 — 4432

34
ЖакЦ,еррида
Введение
35
ного субъекта. Любая история здесь не может не быть эмпирической; и если и имело место рождение геомет­рии, то оно кажется Канту лишь внешним обстоятель­ством явления истины, которую то или иное фактич­ное сознание всегда уже застает конституированной. В той же степени и спонтанная эйдетическая редукция, освобождающая геометрическую сущность от всякой эмпирической реальности, — от чувственной фигура­тивности и психологических переживаний геометра, -для Канта всегда уже заранее осуществлена34. По прав­де говоря, она не такова для и через того субъекта, ко­торый, пускаясь в трансцендентальное приключение, берет на себя за нее ответственность, для архи-геометра или философа, размышляющего над архи-геометрией; она всегда уже заранее возможна в силу самой природы геометрического пространства и объекта. Безразличие Канта к эмпирической истории может быть оправдано, если не считать его расхожего «почти не переваренного» платонизма, лишь с того момента, когда более глубокая история уже создала [25] неэмпирические объекты. Эта история остается, однако, Канту неизвестной. Нельзя ли сказать здесь, что теория идеальности пространства
и времени требует и в то же время подавляет обнаруже-ние не-эмпиричной историчности, внутренне_прису-щей наукам о пространстве и движении? Если бы про­странство и время были реалиями трансцендентальны­ми, то это открыло бы путь одновременно аисториче-ской метафизике и историзируюшему эмпиризму нау-ки, двум взаимосвязанным возможностям, которые Кант отверг одним жестом. Но чтобы избежать прежде всего и любой ценой эмпиризма, Кант вынужден был ограничить свой трансцендентальный дискурс миром конституированных идеальных объектов, чей коррелят был, следовательно, тоже конституирован35. Эта прото-ис-тория, противоречивое представление о которой филосо­фия Канта, по всей видимости, воспроизводит всякий раз, когда к ней обращается, тематизируется Гуссерлем.
От этого его миссия становится еще более риско­ванной36, и его свободу от эмпирического знания, на первый взгляд, еще труднее обосновать. По сути Гус­серль задается вопросом о смысле производства геомет-
рических понятий до и по сю сторону кантовского «От-
крытия", до и по сю сторону конституирования идеаль-ности пространства и времени в их чистоте и точности. Поскольку всякая идеальная предметность произво­дится актом конкретного сознания, этой единой от­правной точкой трансцендентальной феноменологии, то всякая идеальная объектность обладает в себе самой некоей историей, которая всегда уже дает себя в ней знать, даже если ее определенное содержание остается нам совершенно неизвестным.
По-видимому, именно отсутствие решающего понятия «матери­ального (или случайного) априори», такого, как его определил Гус­серль, оторвало формалистский априоризм Канта от всякой конкрет­ной истории и застопорило тему истории трансцендентальной.
О понятии случайного априори, ср. особ. ФТЛ§ 6. [Здесь Гуссерль вводит два уровня «чистоты» разума, определяемых понятиями 'формы' и 'принципиальной формы'. Оба свободны и «чисты» от эм-пирии, но первoe лишь случайно (точнее говоря, привходяще,
kontingent). Случайными априори являются гилетически-содержатель-ные сущности», такие, как звук, цвет. Своего рода случайным чистым разумом является «чистый судящий разум»: ведь всякое суждение со­относится с каким-нибудь гилетическим содержанием, с опытом,
пусть даже возможным, воображаемым или 'как если бы'.] Геометрия как материальная онтология находится как раз на уровне таких «материальных априори».
Это представляется справедливым для всей совокупности кантов-ского трансцендентального анализа.
В этом пункте мы опять обнаруживаем, в другой связи, пред­ложенную Финком и одобренную Гуссерлем интерпретацию, ка­сающуюся внутри-мирности [intra-mondanité] кантовской критики по сравнению с гуссерлевским исследованием «начала мира», ср. Fink (1933).
36
По ее трудности и по ее, быть может, неудаче можно измерить глубину той бдительности, которая кроется в кантовской «ограни­ченности».

36
Жак Д,еррида
Введение
37
[26] Эта история геометрии оставалась в тени, ее возможность расценивалась как сомнительная, для фе­номенологов и математиков как таковых она представ­ляла скромный интерес, пока методологические или конститутивные анализы оставались, вплоть до ИI, структурными и статическими и пока всякая история была «редуцирована» в качестве фактичности или науки о конституированной и внутримировой фактичности37. Истина геометрии, ее нормативная ценность радикаль­но независима от ее истории, которая на этом этапе гуссерлевского пути рассматривается лишь ,как некая наука-о-фактах [une histoire-des-faits]38, подпадающая под исключение [Ausschaltung]. Гуссерль говорит об этом в период ФСН и И1 в таких откровенных формулиров­ках, что не будь уровни эксплицирования и смыслы слова «история» четко различены, они вступили бы в кричащее противоречие с формулировками НГ. Так, читаем:
«Не обратится же наверняка и математик к истории, чтобы узнать об истине математических теорий; ему и в голову не придет [27] ставить математические представления и суждения в связь с вопросом об ис­тине» (ФСН S. 325-6),
или еще, в качестве критики одной эмпиристской тео­рии возникновения геометрии:
«Нужно не философствовать и не психологизировать извне по поводу геометрического мышления и созерцания, но живо его осуществлять и определять его имманентный смысл на основе прямого анализа. Пусть мы унаследовали некоторые знания от прошлых поколений; но для во­проса о смысле и ценности наших знаний эти истории наследства имеют столь же мало значения, сколь для стоимости нашего золота его исто­рия» И1§ 25 S. 53).
На самом деле, последовательность и согласованность этого рассуждения примечательны: сначала нужно ре­дуцировать историю фактов, чтобы оценить и выявить нормативную независимость от нее идеального объек­та; затем, и только тогда, дабы избежать любого исто-рицистского или логицистского смешения, редуциро­вать и изначальную историчность самого идеального объекта. Именно поэтому эти первые редукции фак­тичной истории никогда не будут отменены, и менее всего в НГ.
Просто в ФСЛ речь шла о противодействии истори-цизму, который сводил норму к факту, а в ИI о том, чтобы определить место геометрии как образца среди чистых наук о сущностях, наук, непосредственно из­бавленных от всякой фактичности, ибо никакой посту­лат существования не является в них ни необходимым, ни дозволенным. Никакая чувственная конфигурация в реальном мире39, никакой психологический опыт,
Ср. особ. И 1(§ 1), где «исключены» заодно исторический исток и история как наука о духе. Что касается наук о духе, то был «временно оставлен открытым» вопрос, «следует ли их считать науками естест­венными или науками существенно нового типа». Разумеется, исторические «данные» заключаются в скобки в качестве фактов, а не норм. Задавшись вопросом, «из каких наук» феноменоло­гия «может черпать» [материал], будучи сама «наукой об «истоках»», а «из каких - нет», Гуссерль пишет: «Само собой разумеется, прежде всего, что с исключением естественного мира, как физического, так и психофизического, все индивидуальные предметности, самоконсти­туируемые с помощью оценивающих и практических функций созна­ния, будут также исключены, равно как и все культурные образова­ния, произведения технических и изящных искусств (в той мере, в ка­кой они выступают не как образцы значимости, а именно как культурные факты), эстетические и практические ценности всякого рода. Это же касается, естественно, и таких реалий, как государство, нравствен­ность, право, религия. Заодно с ними исключению подлежат и все науки о природе и о духе со всем их познавательным багажом, по­скольку именно как науки они нуждаются в естественной установке», И 1§56 S. 122.
Ср. определения истории как эмпирической науки о духе в ФСН, особ. S. 323-4.
39
Существенная бесполезность и «неуместность (чувственного) на­глядного уподобления» подчеркиваются уже в ЛИ II (1, S. 64-5 и 2, S. 156-7), а именно в том месте, где Гуссерль вспоминает по поводу хи-лиогона (тысячегранника) о декартовом различении между imaginatio и

38                                                                                           ЖакД,еррида
никакое событийное содержание не обладали сами по себе учреждающим смыслом. [28] Геометриче­ский эйдос отличался тем, что выдержал проверку на галлюцинацию.
«Существуют чистые науки о сущностях, такие как чистая логика, чистая математика, чистое учение о времени, уче­ние о движении и т.д. Они по своим мыслительным ходам абсолютно чисты от фактического полагания; или, что то же самое в них никакой опыт как таковой,то есть как сознание, схватывающее или полагающее действительность, существование, не может взять на себя функцию обос­нования [Begriindung]. Там, где в них действует опыт, он дейст­вует не в качестве опыта. Геометр, который чертит на доске свои фигуры, производит тем самым фактически существую­щие штрихи на фактически существующей доске. Но как физическое производство, так и опытное восприятие произведенного как таковое, вовсе не является обосновывающим для его геометриче­ского созерцания и мышления сущностей. Поэтому-то всё равно, гал-люцинирует он или нет, и строит ли он свои линии и конструкции в воображаемом мире, вместо того, чтобы действительно их чертить. Совсем другое дело -естествоиспыта-
40
т е л ь » .
Введение
39
[29] Здесь гипотеза о галлюцинации принимает на себя роль, отведенную фикции вообще, этому «жизненному элементу феноменологии» (ИI § 70 S. 148), в эйдетиче­ской детерминации. Но если галлюцинация не посягает на эйдос идеального конституированного объекта, по­скольку эйдос вообще и идеальный объект в частности суть «ирреалии» (хотя они вовсе не фантастичны), даже если они и предстают таковыми; если, с другой сторо­ны, эйдос и объект не существуют, как в каком-нибудь
вместе дадут пять, у квадрата не будет больше четырех сторон; и ка­жется невозможным, чтобы можно было заподозрить такие ясные и явные истины в какой-то ложности и неуверенности».
Лишь после этой феноменологии математической очевидности, вместе с гипотезой о Злом Гении встанет для Декарта критический или юридический вопрос об основании, гарантирующем истину наивной очевидности, само описание и «естественная» ценность которой так, кстати, никогда и не будут поставлены на их собственном уровне под сомнение. Изначальное основание этих конституированных истин, способ явленности которых таким образом ясно признается, будет де­легировано всеистинному Богу, творцу вечных истин. Гуссерль после аналогичного дескриптивного этапа будет искать это основание в ис­торических актах изначального учреждения [fondation originaire] (Urstiftung). В этом отношении картезианский Бог, как и Бог всех вели­ких классических рационалистов, был лишь именем, данным некоей скрытой истории и «функционировал» как необходимая редукция эм­пирической истории и естественного мира, редукция, принадлежащая смыслу этих наук.
Но мы еще увидим, что несмотря на эту необыкновенную револю­цию, которая обосновывает абсолютную и вечную истину, не прибегая к помощи Бога или бесконечного Разума, и которая, как кажется, ра­зоблачается и опять спускается к определенной изначальной учреж­дающей конечности, не впадая при этом в эмпиризм, Гуссерль все же не так далек от Декарта, как кажется. Эта скрытая история обретет свой смысл в том бесконечном Телосе, который Гуссерль в своих по­следних неопубликованных работах не преминет назвать Богом. Конечно, это бесконечное, которое всегда уже задействует истоки, не есть бесконечное позитивное или актуальное. Оно предстает Идеей в кантовском смысле - как «неопределенный» регулятор, негативность которого оставляет за историей ее права. Эта «фальсификация», под­мена актуально бесконечного на неопределенное или на без-бесконечное, которой Гегель попрекал Канта и Фихте, должна была спасти здесь не только моральность, но и историчность самой истины.
intellectio и весьма точно очерчивает теорию геометрической «идеали­зации», которой он будет придерживаться и в HT.
И1 § 7 S. 20-1. Эта автономия математической истины по отноше­нию к восприятию и к природной реальности, на которых она не мо­жет быть основана, здесь описывается только негативно. Подчеркива­ется здесь именно не-зависимость. Позитивное же основание истины как таковое не исследуется. Отталкиваясь от анализа математического «феномена» или для того, чтобы лучше изолировать его «смысл», из этого смысла просто-напросто редуцируется то, что в нем не может быть удержано в качестве основания. С галлюцинацией сравнивает Гус­серль эйдетическую неприкосновенность математического смысла. В Теэтете (190Ь) Платон прибегает к сну. Развитие Гуссерля происхо­дит в той же плоскости и перенимает тот же стиль, что и картезиан­ский анализ математической очевидности до гипотезы о Злом Гении в Первой медитации: «Но (мы не заключим неверно... если скажем, что) арифметика, геометрия и другие науки этого же рода, которые рас­сматривают исключительно вещи очень простые и очень общие, не за­ботясь о том, существуют они в природе или нет, содержат в себе кое-что определенное и несомненное: ибо, бодрствую я или сплю, два и три

40
ЖакДеррида
Введение
41
платонизме, до всякого субъективного акта; если, та­ким образом, у них есть история, то они должны соот-нестись, как со своим изначальным основанием, с про-то-идеализациями на основе реального действительно воспринимаемого мира. Но они должны делать это че­рез стихию изначальной истории.
Галлюцинация является, таким образом, сообщни­ком истины только в статичном мире конституирован­ных значений. Чтобы перейти к обоснованию и к изна­чальному конституированию истины, нужно вернуться к творческому опыту, отталкиваясь от реального мира. Будь он хоть единственным и скрытым, этот опыт оста­ется первым, как де-юре, так и де-факто. [30] Тут и приходится признать, что в сфере смысла подлинная противоположность галлюцинации, как и воображения вообще, образуется не непосредственно восприятием, но историей, или, если угодно, историцистским созна­нием и пробуждением истоков.
Таким образом, лишь на уровне и в период ИI Гус­серль присоединяется к Канту в его безразличии ко всякой привходящей и эмпирической истории. Но как только речь зайдет у Гуссерля о том, чтобы исследовать происхождение геометрии и преодолеть этот предвари­тельный этап, можно будет ожидать, что он, воздвигнув просто-напросто эйдетическую и трансцендентальную редукции, затем вернется к истории конституирующей, в которой принятие к сведению факта как такового ста-~ нёт абсолютно необходимьм, поскольку здёсь впёрвые
учреждающий факт как уникальный исторический ис­ток становится незаменимым, а стало быть, инвариант­ным. Инвариантность факта, то есть того, что, будучи реальным, никогда нё может быть повторено, сменит в принципе, в некоей истории истоков, [31] инвариант­ность эйдетическую, то есть инвариантность того, что может быть по желанию и бесконечно повторено. Учре­ждающая история должна была быть глубоким местом неразрывности смысла и бытия, факта и права. Поня­тие «начала», или происхождения, более не могло бы восприниматься в том чисто феноменологическом
ориентировалось, таким образом, на определение тех реальных усло­вий, в которых рождается истина» (р. 220-1).
Хотя гуссерлевская редукция никогда не носила смысла, - совсем напротив, - отрицания, игнорирования или забвения, который бы «бежал» реальных условий смысла и фактичности вообще, чтобы затем «вернуться», а может быть, и нет, «перейти» - или нет - к реальному анализу (ибо смысл есть не что иное, как смысл реальности или фак­тичности), она, тем не менее, может показаться тщетной и иллюзор­ной, а «возврат» к эмпирическому историцизму фатально неизбеж­ным. Но по всей видимости это не так, потому что с диалектическим материализмом «мы обнаруживаем себя на уровне, следующем за редук­цией, поскольку эта последняя отменила абстрактное понятие приро­ды, но совсем не ту, действительную, природу, которая предполагает в своем развитии движение субъективности» (курсив Т.-Д.-Т.) (р. 227-8п.). [Не исключено, что именно эти несколько замечаний сти­мулировали интерес Деррида к фрагменту о Начале геометрии и в ка­кой-то мере задали его прочтение. Почти двадцать лет спустя Деррида указал ((1980) 444) на ключевую роль, которую сыграла в его становле­нии эта книга Тран-Дук-Тао, в которой одна грандиозная утопия на­учной философии бросает взгляд на другую, не менее грандиозную. Историк советской философии откроет в этой книге немало ориги­нальных (или более близких оригиналу) идей, с переводами-копиями которых он хорошо знаком. Не удержусь, чтобы не процитировать один пассаж со с. 221, продолжающий тот, что только что процитиро­вал Деррида: «Надо было систематически уточнить для каждой эпохи реальную форму существования, которая, проверяясь в определенном миросозерцании, выражается в идеальном плане в некоторой фигуре духа. Только так могло бы быть завершено тотальное оправдание бытия во всей полноте смысла, которым оно для нас обладает: но такая работа выходит за пределы описания переживаний».)
Именно к такого рода выводам тяготела интерпретация Тран-Дук-Тао (1951). Возврат к «техническим и экономическим формам производ-ства> (то есть, придерживаясь гуссерлевского языка, возврат к реаль­ной, фактичной и внешней причинности, вне всяких редукций) в кон­це гуссерлевого пути кажется этому автору неизбежным. Ему кажется, что Гуссерль на этот возврат «смутно» решился в период НГ: «Именно это, кстати, Гуссерль смутно предчувствовал, когда в знаменитом фрагменте о Начале геометрии он пытался обосновать геометрическую истину человеческой практикой.... Феноменологическое прояснение

42
ЖакДеррида
Введение
43
смысле, который с такой настойчивостью подчеркивал Гуссерль42.
Тот совокупный факт, что ознаменовал собой учреж­дение геометрии, был инвариантным, потому, что обла­дал характером, задававшим, с точки зрения Гуссерля, факт, сущность единичную и эмпиричную: нередуци-руемость определенного hie et nunc. Гуссерль ясно гово­рит, что появление геометрии интересует его здесь по­стольку, поскольку оно имело место «некогда» (dereinst), «впервые» (erstmalig), «[начиная] с первого достижения» (aus einem ersten Erwerben) (НГ 366-7). Однако то, что санкционировало сущностное прочтение конституиро­ванной геометрии и в конституированной геометрии, было возможностью имагинативно варьировать естест­венный hie et nunc фигуры или психологического опыта геометра, опыта, который, как мы видели, не имел уч­реждающего характера. Здесь же напротив, hiс et nunc «первообраза» является „учреждающим и творящим, Будучи опытом уникальным в своем роде, не является ли он единичным фактом, который невозможно было бы заменить другим, скажем, для сущностной расшифровки?
Означает ли это, что неразрывность факта и смысла в единстве учреждающего акта может запретить любой феноменологии доступ к истории и к чистому эйдосу некоего навсегда поглощенного источника?
Никоим образом. Неразложимость сама по себе обла­дает строго определенным феноменологическим [32] смыслом. Имагинативная вариация в статической фено­менологии предполагала тот тип редукции, стиль которого будет обновлен в феноменологии исторической. Эта ре­дукция, в ее эйдетическом моменте, была повторением но-эмы: учитывая, что эйдос был конституирован и объекти­вен, серия на него направленных актов могла лишь беско­нечно воспроизводить идеальную идентичность опреде­ленного смысла, который не был затемнен никакой исто­рической непроницаемостью и который оставалось лишь прояснить, изолировать и определить в его очевидности, инвариантности и объективной независимости. истори-ческая редукция — которая также действует путем вариации - будет реактивирующей и ноэтической. Вместо того, чтобы повторять конституированный смысл идеаль­ного объекта, надо будет пробудить зависимость смысла от учреждающего и обосновывающего акта, скрытого под вторичными пассивностями и бесконечными осадками, то есть от изначального акта, создавшего объект, чей эйдос обусловлен итеративной редукцией. Здесь тоже, как мы увидим, нет простого ответа на вопрос о первичности од­ной редукции перед другой.
Уже единственность неизменного первого раза обладает необходимостью, чье эйдетическое основание само по се­бе достаточно сложно.
Во-первых, существует сущность-первого-раза вооб­ще, некая «Erstmaligkeit»43, учреждающее означение,
Это определение феноменологического начала (в отличие от про­исхождения в земных науках о природе и о духе) которое открывает И1 (§ 1, S. 11, уже цитированное место) было уже вполне четким и точным в ЛИ 1(1, § 67), в ФВСВ (§ 2), в ФСН(5. 315-9). [ЛИ1§ 67 ста­вит вопрос о феноменологическом (в 1-ом изд. 1900 г.: логическом) начале (Ursprung). «Если же кто-то предпочитает вовсе устранить не­подходящую и из неясности произросшую речь о начале, то дело здесь идет о проникновении (Einsicht) в сущность» понятий и выработке однозначно выражающих их слов.] Это разли­чие, которое Гуссерль всегда считал решающим, будет многократно подчеркиваться в ОС (особ, в § 1), в ФТЛ (особ. § 102), в КМ(§ 37) и, разумеется, в НГ. [КМ: Гуссерль отличает от «проблемы универсально­го генезиса» проблематику «начинающего феноменолога, невольно обусловленного» своим частным началом, имеющим место в опреде­ленном мире, «мире всем известного онтологического типа», с его культурой, государством, церковью и т.д. Только «через выявление за­кономерностей присущего ему генезиса можно усмотреть в нем воз­можности эйдетической универсальной феноменологии».]
Кажется, это понятие никогда не было употреблено Гуссерлем в виде существительного. Мы находим его, вместо наречия erstmalig, в редахции НГ, опубликованной Финком (1939, р. 203). Э.Финк, выделив также и erstmalig (p. 207), говорит о модусе первого

44                                                                                           Жак Деррида
воспроизводимое всегда, каким бы ни был фактиче­ский пример. Каким бы ни было эмпирическое содер­жание начала, аподиктически и априорно необходимо, чобы у геометрии был исток и чтобы она, таким обра-зом, появилась в некий первый раз. Идеальные объек­
сведение
он понимал под единичностью, разумеется, уникаль­ность факта в его чистой фактичности, а не уникаль­ность эйдетических единичностей, определенных в ИI (§11, 14, 15) как последние материальные сущности, исключающие, замечает П.Рикер, «лишь эмпирическую индивидуальность, «фактичность»»45, то есть τόδε τι грубого существования. Проблему зависимости или не­зависимости, абстрактного или конкретного характера этих эйдетических единичностей, поставленную в ИI исходя из понятий ЛИIII, намного труднее решить, ко­гда дело заходит о единичностях исторических, чей эм­пирический факт [34] никогда не наличествует непо­средственно. Можно сказать, что эйдетическая фено­менология истории, которая как таковая должна зани-маться исключительно единичностями, является в не­коем смысле самой зависимой и абстрактной из наук. Но, напротив, поскольку определенные неэмпириче­ские единичности могут в известном отношении рас­сматриваться, по Гуссерлю, как наиболее конкретные и наиболее независимые, поскольку единичности начал выступают единичностями учреждающих актов всякого идеального означения и в особенности возможностей Науки и философии, то их история — наиболее незави­симая, наиболее конкретная и первичная из всех наук46. —-Тема эйдетических единичностей, конечно, доста­точно щекотлива уже в ИI; и все же при всем том, что путеводной нитью остается имманентное переживание,
ты геометрии не могут иметь свое изначальное место в каком-то τόπος ουράνιος, как отмечал Гуссерль уже в ЛИ по поводу всех означений и [33] всех идеальных
объектов44. Их историчность является одним из их эй­детических компонентов, и не существует такой кон-кретной истории, которая с необходимостью не содер-жала бы в себе отсылки к этой «Erstmaligkeit». Мы толь­ко что сказали, что было бы невозможно заменить дру­гим фактом уникальный факт первого раза. Несомнен­но; но только если другой характеризует сущность, а не эмпирическое существование как таковое. Ибо уни­кальный факт уже обладает своей сущностью уникаль­ного факта, которая, будучи не чем иным, как самим фактом (это тезис о не-фиктивной ирреальности сущ­ности), не есть фактичность факта, но его смысл; без этого он не мог бы проявиться и не дал бы повода ни­какой детерминации и никакому дискурсу. Когда Гус­серль писал уже в ФСН, что
«для него (для феноменологического подведения под сущности [subsomption, Subsumtion]) единичное навсегда остается άπειρον. Объективно значимо оно может познавать только сущности и сущно­стные отношения» (S. 318),
раза (Erstmaligkeitsmodus) и придает тематическую значимость этой глу­бокой интенции Гуссерля.
44
Ср. особ. ЛИ II, 1, §31, S. 101. Вполне по-платоновски осуждая этаких «детей земли», тех, кто под бытием в состоянии понять только «реальное» бытие, то есть бытие в мире естественной реальности, Гуссерль отвергает вместе с тем и гипотезу умопостигаемого неба: «От этого они [значения] не становятся предметами, существующими если и не где-то в "мире", то в некоем τόπος ουράνιος или бо­жественном разуме; ибо такое метафизическое гипостазирование было бы абсурдно».
ИI p. 239, замечание переводчика.
О трудной доле экзистенции (индивидуальности, существования, единичности) в послегуссерлевской феноменологии может свидетель­ствовать, например, пространное - и, по сути, престранное - замеча­ние Сюзан Башляр, на книгу которой Деррида не раз ссылается, о том, что она охотнее прибегает к ранним произведениям Гуссерля, чем к Кризису. Почему? В Кризисе автор идет на компромис с запросами вре­мени, заигрывает с "философиями экзистенции", отходит от "суро­вого метода". - S.Bachelard (1957) 216nl.

46
ЖакДеррида
Введение
47
или воспринятая originaliter чувственная вещь, единич­ная фактичность всегда присутствует, хоть и в редуци­рованной форме, для того, чтобы выполнять и контро­лировать интуицию последней материальной сущно­сти. Иначе дело обстоит в исследовании начал, как только вводится историческая дистанция. Определен­ная доктрина традиции как эфира исторического вос-приятия становится, таким образом, необходимой: она. в центре НГ.
Только при этих условиях Гуссерль мог написать:
«Нас будет интересовать, скорее, встречное вопрошание [Ruckfrage] об изначальнейшем смысле, в котором геометрия некогда возникла и с тех пор существовала в своей тысячелетней традиции...; мы спрашиваем о том смысле, в котором она впервые вступила в историю, - должна была вступить, хотя мы и ничего не знаем о первых ее творцах, да во­все и не задаемся вопросом об этом» (ЯГ366).
Это «должна была вступить» хорошо обнаруживает гус-серлевское намерение и резюмирует смысл всякой ре­дукции. Это должна обозначает необходимость опреде­ленного эйдетического предписания и априорной нор­мальности, признанной в настоящий момент и вне-вре­менно навязанной факту прошлого. Независимо от вся­кого фактичного знания, я могу заявить об этой необ­ходимой ценности. Эта необходимость, кстати говоря, двойная: [35] она относится и к Quod, и к Quomodo, к необходимости иметь некоторое историческое начало и - иметь именно такое начало, такой изначальный смысл. Но нередуцируемая историчность узнается в том, что «должна» заявляет о себе лишь после факта со­бытия47. Я не могу определить необходимый смысл и
1
\
необходимость начала, пока геометрия не рождена фак­тически и пока она не донесена до меня фактически. Будучи абсолютно свободной по отношению к тому, чем она руководит, легальность смысла есть ничто сама по себе.
К тому же, во-вторых, какими бы ни были первые геометрические идеальности, произведенные или от­крытые фактически, априори необходимо, чтобы им предшествовала некая не-геометрия, чтобы они воз­никли на почве до-геометрического опыта, феномено­логия которого возможна благодаря редукции и при­способленной для этого реактивации осадков [de -sedi­mentation].
В-третьих, наконец, какими бы ни были фактически первые геометры и эмпирическое содержание их актов, априори необходимо, чтобы учреждающие жесты име­ли тот же смысл, что и вышедшая из них геометрия со всем тем смыслом, который мы за ней знаем. Ибо, разу­меется, реактивирующая редукция предполагает итера­тивную редукцию структурного и статического анали­за, сообщающего нам то, чем раз и навсегда является «феномен» геометрии, с тех самых пор, как была кон­ституирована его возможность. Стало быть, в силу не­обходимости, которая носит характер отнюдь не слу­чайной и внешней фатальности, я должен исходить из вполне готовой геометрии, из той, которая имеет хож­дение сегодня и феноменологическое прочтение которой для меня всегда возможно, чтобы выяснять - сквозь нее - ее изначальный смысл. Именно таким путем я мо­гу, одновременно благодаря осадкам и [36}- вопреки им, придать истории традициональную'48 прозрачность.
Это понятие долга, априорного требования по отношению к про­шлому, часто используется в НГ. Оно отмечает возможность структур­ной рекуррентной детерминации в отсутствие всякой детерминации материальной. И если эта априорная нормативность истории признана, исходя из факта, после факта, это после не является знаком зависимо­сти. Факт сообщает нам кое-что не своим фактичным содержанием, но в качестве примера. Именио в специфичности этого после, в н.еобхо-
димости сохранения, как путеводной нити, трансцендентности или редуцированной фактичности, заявляет о себе изначальная историч-ность феноменологического дискурса.
Тгаditiоnа1е. Нёологизм Ж Деррида: традициональное рефлексивно по отношению к традиционному (traditionnel).

48
ЖакДеррида
Введение
Гуссерль говорит здесь о «Ruckfrage», используя понятие, конечно, довольно расхожее, но приобретающее здесь смысл острый и точный. Мы перевели его как «встреч­ный вопрос» [question en retour]. Как и его немецкий си­ноним, встречный вопрос отмечен почтовой и эписто­лярной отсылкой и отголоском некоей коммуникации на расстоянии. Как и «Ruckfrage», встречный вопрос ставится исходя из первого послания. Исходя из полу­ченного и уже читабельного документа, мне предлага­ется возможность задать вопросы заново и встречно об изначальном и конечном намерении того, что было доставлено мне традицией. Традиция, являющаяся не чем иным, как самим опосредованием и началом теле­коммуникации вообще, может, таким образом, как гово­рит Гуссерль, «предоставить себя... вопрошанию» (НГ366). Эти аналогии, находящиеся в метафорическом сре­доточии нашего текста, подтверждают, с какой настой­чивостью применяется прием «зигзага», предложенный в Кризисе*9 как определенный необходимый «круг», имеющий чистую форму всякого исторического опыта. Встречное вопрошание, реакционный и, следова­тельно, революционный50 момент этого Wechselspiel, было бы неприменимо, если бы геометрия по своей су­ти не имела хождения в идеальности ценности(-стои­мости). Бесспорно, никакая земная история не может придать этому хождению больше смысла, чем имеет «для стоимости нашего золота его история». Ибо земная история предполагает это хождение. Скорее, постоян­ство хождения делает возможной нейтрализацию
земной истории. Эта нейтрализация открывает простор для интенциональной истории самого хождения, ему внутренне присущей, и позволяет понять, как вообще возможно традирование истины. [37] Словом, в первую очередь Гуссерля интересует не только операция, то есть сама реактивация, в той мере, в какой она может открыть скрытое историческое поле, но и природа са­мого этого поля, в той мере, в какой оно создает воз­можность подобной реактивации.                       
Таким образом, лишь под прикрытием редукций статической феноменологии можем мы предпринять другие, бесконечно более тонкие и рискованные редук­ции, которые высвободят заодно и единичные сущно­сти учреждающих актов, и - на их примере - совокуп­ный смысл открытой истории вообще. Без Wechselspiel этой двойной редукции феноменология историчности, а вместе с ней и вся феноменология, была бы тщетной. Если считать доказанной философскую бессмыслен­ность чисто эмпирической истории и бессилие аисто-рического рационализма, то становится ясной вся серьезность ставок.
III
Все эти предосторожности сделали нас чувствительны­ми к чрезвычайной сложности задачи. Гуссерль тоже подчеркивает предварительный и общий характер этих своих размышлений во фразе, которая кажется дослов­но взятой из ФТЛ (S. 5): «Это встречное вопрошание неизбежно держится самых общих мест, но, как скоро окажется, эти общие места поддаются продуктивно­му истолкованию» (НГ366).
Без сомнения, будучи априорной детерминацией, фе­номенология никогда не сможет обогатить эти общие места, скудость которых необходимо им присуща; и их
«Мы стоим в некоем подобии круга. Понимание начал осуществи­мо только из данной нам науки в ее сегодняшнем виде, в оборачива­нии на пройденное развитие. Но без понимания начал это развитие как развитие смысловое немо. Нам не остается ничего другого: мы должны ходить туда-сюда по "зигзагу"» (§ 91, S. 59). [Здесь точнее, может быть, было бы говорить о движении челночном.]
*50
Revolution означает по-французски также и 'поворот', 'переворот', 'оборот'.

50
ЖакДеррида
Введение
«истолкование» сможет быть «продуктивно» только с помощью работы проспективного, регионального и в определенном смысле наивного стиля. Но эта наивность уже не имела бы того же смысла, что до осмысления этих обобщений; осмысление это Гуссерль [38] характе­ризует как «критику», и оно будет играть в его работе роль регулирующую и нормативную. Неустанно напоминая нам о всегда уже принятых, хотя и незамеченных пред­посылках проблематики, это осмысление предохранит нас от путаницы, забвения и безответственности.
«...если наука приняла какие-то решения, исходя из принципиальной ответственности, то они могут, конечно, внести в жизнь привычные нормы как некие направления воли, как предписанные формы, внутри которых, во всяком случае, должны и могут себя держать индивиду­альные решения в той мере, в какой они действительно усвоены. Для разумной практики теория может быть априори лишь ограничиваю­щей формой, она может лишь поставить преграды, выход за которые будет означать бессмыслицу или путаницу» ( ФТЛ S. 5).
Первое из этих принципиальных общих мест - как раз то, которое санкционирует встречное вопрошание: смысловое единство геометрии и смысловое единство определённой традиции. Становление геометрии есть~ определенная история только потому, что оно есть некото­рая история [une histoire]. Как бы далеко ни зашел про­гресс ее созидания, сколь бы щедрым ни было разрас­тание ее форм и видоизменений, они не поставят под сомнение смысловое единство того, что в этом станов­лении осмысляется именно как геометрия [la géométrie]. Имея в своем основании сам мир, не как конечную со­вокупность чувственных сущностей, а как бесконечную совокупность возможного опыта в пространстве вооб­ще, единство геометрии как таковой [de la géométrie], являющееся также и ее единственностью, не ограничи­вается систематической согласованностью какой-то одной геометрии, аксиомы которой уже выработаны; оно есть смысловое геометрическое единство определенной тра­диции, безгранично открытой всем ее революциям.
Задаться вопросом об этом единстве традиции значит спросить себя: при каких исторических условиях все геометрии были или будут геометриями?
Это смысловое единство геометрии, как оно провоз­глашено в НГ, вовсе не есть общее понятие, извлечен­ное или [39] отвлеченное от различных известных гео­метрий. Наоборот, как раз изначальная конкретная сущность геометрии могла бы сделать возможной та­кую обобщающую операцию. Нельзя путать это един- ( ство с концептом, фактически определенным Гуссерлем и связанным с идеалом, который должен ориентиро­вать геометрическую практику в объективном51 темати­ческом поле геометрии. Речь идет, как мы знаем, об -уже имеющем свою историю - концепте «определен­ной» номологии и исчерпывающей дедуктивности52.
О двух «ликах» тематики науки и об объективном характере той те­матики, к которой исключительно обращается ученый в своей ученой деятельности ср. ФТЛ § 9, S. 32: «Так же и... геометр не будет думать о том, чтобы наряду с исследованием геометрических форм исследовать еще и геометрическое мышление».
Об этих вопросах см. особ. Cavaillès (1947) 70sq, Trân-Duc-Thâo (1951) 35, S.Bachelard (1957) 100-23.
[Cavaillès: Гуссерлевское понятие номологии обнимает аксиомати­ческие системы математики и математической физики, примыкая к те­зису Витгенштейна и позитивистов о логике как тавтологии. Однако, по крайней мере со времени Геделя, мы знаем, что никакая теория чисел, даже целых, не тавтологична. То следствие из геделевской теории, что практически любая математическая теория ненасыщена, то есть неполна, а значит предполагает возможность высказывания, которое ни противоре­чит ее аксиомам, ни вытекает из них, было роковым ударом по гуссер-лианству, - номологические теории из правила стали исключениями.
Тран-Дук-Тао: Невозможность насыщения теории означает лишь то, что идеал не реализуем. От этого, однако, он не теряет ценности. Не следует смешивать философский план, где определяются «регуля­тивные идеи», с планом математическим, где учитываются только вы­полнимые операции.
Башляр: В зависимости от того, являются ли фактором единства той или иной науки объяснительные принципы, то есть теоретический аппарат, или, напротив, объект исследования, ранний Гуссерль делит науки на «номологические» и «онтологические», позаимствовав эти

ЖакДеррида
Отталкиваясь от системы аксиом, которая «господству­ет» над многообразием, всякое высказывание опреде­лимо либо как аналитическое следование, либо как ана­литическое противоречие53. Эта альтернатива предпо­лагалась неизбежной. Было уже достаточно убедитель­но продемонстрировано, что подобная доверчивость весьма уязвима, да она, кстати, и не преминула быть обманутой, в особенности после открытия Геделем в 1931 г. богатых возможностей «неразрешимых» выска­зываний.
И все же не ставятся ли все эти вопросы о воз­можности или невозможности исполнения гуссер-левого притязания, толкуй его как по сути своей недостижимый идеальный регулятор или (что от­нюдь не кажется более возможным) как актуально применяемое методологическое и техническое правило, не ставятся ли они как раз изнутри этого горизонтного геометрико-математического един­ства вообще как открытого единства некоей нау­ки? К тому же горизонту, который исследует здесь Гуссерль, принадлежат и сами заботы о разреши­мости. В своей собственной негативности понятие
неразрешимого, - помимо того, что оно имеет смысл только [40] благодаря некоторому нереду-цируемому отнесению к идеалу разрешимости54, — удерживает и определенную математическую цен­ность, которую оно черпает из некоторого единст­венного источника ценностей, более глубокого, чем сам проект разрешимости. Все эти обсуждения понятны исключительно изнутри такого образова­ния, как геометрия [la géométrie] или математика [la mathématique], чье единство грядет, исходя из того, что провозглашает его начало. Какими бы ни были ответы, даваемые деятельностью эпистемо­лога или ученого на эти важные внутриматемати-ческие вопросы об определимости и полноте, они не могут не встраиваться в то единство математи­ческой традиции, которое проблематизируется в НГ; и они всегда будут касаться в тематической «объективной» сфере науки, где они обязаны оста­ваться, лишь определенного рода аксиоматиче­ских систем и дедуктивных сцеплений, которые должны будут санкционировать или нет эти отве­ты. Но тематическое объективное поле математи­ки уже должно быть конституировано в его мате­матическом смысле, чтобы ценности следования или не-следования могли быть проблематизирова-ны и чтобы можно было сказать, вопреки класси-
термины у фон Криса (von Kries). Затем он отказывается от второго из этих терминов, припасая его для других целей и называя соответстую-щие науки точными или конкретными. Первый же термин он широко применяет, например, в ФТЛ. Здесь он отказывается как от «предрас­судка» от своего прежнего убеждения, что номологическая наука пред­ставляет собой идеал всякой науки.]
Этот идеал четко определен Гуссерлем, особ, в ЛИ I § 70, перед тем пераграфом, в котором он определил отношения между филосо­фом и математиком; также в И/§ 72, ФТЛ § 31. [ИI: в «дефинитном» множестве, которое характеризуется «исчерпывающей математиче­ской определимостью», понятия «истинно» и «формально-логическое следование аксиомам», равно как и понятия «ложно» и «формально­логическое противоречие аксиомам», эквивалентны. ФТЛ: номологи-ческой может считаться такая наука, которая в состоянии придать единство бесконечной предметной области, задав конечную систему аксиом, дедуктивным, или исчерпывающим, образом определяющую эту область. См. несколько ниже цитату из этого параграфа.]
Таким образом, подтверждаются, кстати говоря, и проводимые в НГ анализы, касающиеся синтетического стиля математической тра-дициональности как примера традициональности вообще. То же дви­жение, что обогащает смысл, сохраняет в основе нового смысла и оса­дочную отсылку к предшествующему смыслу и не может без него обойтись. Интенция, направленная на новый смысл, оригинальна лишь постольку, поскольку она еще хранит в себе предыдущий про­ект, которому она не соглашается просто «преемствовать». Так, нераз­решимость не имеет революционного или поражающего смысла; ее са­мой не существует, если она в своем изначальном смысле не сохраняет существенной и внутренне присущей связи с телосом разрешимости, с которым она порывает.

ческим утверждениям Гуссерля, «tertium datur»55.
[41] Следовательно, если смысловое единство и ис­ток математики, которые интересуют Гуссерля в нашем тексте, были бы, по его мнению, существенно связаны с этим идеалом исчерпывающей дедуктивности, даже если бы они смешивались с ним, то все равно проводи­мое в НГ вопрошание было бы с самого начала запятна­но определенной исторической релятивностью, что бы об этом ни думал сам Гуссерль и какой бы интерес это вопрошание, кстати говоря, ни сохраняло как таковое. Иначе говоря, если бы то установление, которое замыш­ляет здесь Гуссерль, было учреждением определенной аксиоматики и его дедуктивного поля или даже учреж­дением аксиоматик и идеала дедуктивности вообще, если бы это учреждение было описано как учреждение самой математичности, то в этом случае гуссерлевско-му проекту серьезно угрожала бы эволюция аксиомати­зации к тотальной формализации, внутри которой бы­ло бы неизбежно столкновение с пределами, объявлен­ными теоремой Геделя (и родственными теоремами). Но ничего подобного не происходит. Хотя Гуссерль и принял в определенный момент концепцию аксиома­тического обоснования и даже предложил ее в качестве
введите                                                                                                          ■>■>
идеала «всем "точным" эйдетическим дисциплинам» (И1 § 7, S. 22), он видел в ней, судя по всему, лишь вторич­ное установление. Бесспорно, по крайней мере, что из начальные очевидности, которые он здесь исследует, предшествуют, на его взгляд, очевидностям аксиом и служат им основанием. В самом деле, мы читаем в НГ:
«С другой стороны, нужно учесть и конструктивные активности, опе­рирующие с "уточненными" [verdeutlichten), но не приведенными к из­начальной очевидности геометрическими идеальностями. (Изначаль­ную очевидность нельзя путать с [42] очевидностью "аксиом"; ибо ак­сиомы суть в принципе уже результаты изначального смыслообразования, и всегда уже имеют его за собой)» (S. 375)5.
Нельзя путать «уточнение» (Verdeutlichung [deutlich мы переводим как отчетливый]) ни с прояснением (Klarung), ни с реактивацией: оно удерживается внутри конституированного смысла, который оно ведет к уточнению, не придавая ему всей полноты его ясности, то есть его значения как актуального познания, и, прежде всего, не реактивируя его изначальной интенции. Мы сохранили классический перевод Verdeut­lichung как elucidation в интересах грамматической конструкции (упот­ребление причастий прошедшего и настоящего времени, субстантиви­рованных или неопределенных форм и т.д.). С.Башляр более строго комментирует смысл понятия, переводя его как «процесс различения», или «различающий процесс». По поводу всех проблем истолкования, прояснения и реактивации высказываний вообще, проблем, к кото­рым отсылает НГ, ср. особ. ФТЛ§ 16-7, Beilage II и S.Bachelard (1957) 67-77. [ФТЛ: § 16 и § 17 посвящены проблемам «апофантики» (логики выска­зывания), различению очевидностей, смутности и проясненности су­ждений, отчетливости contra ясности. В некоторых деятельностях, например, в пассивном чтении или слушании предметности могут быть просто указаны, не будучи даны в очевидности. Сознание оста­ется пустым. То же возможно и в суждении, причем как в собствен­ном, так и в восприятии или повторении чужого, и даже в воображае­мом суждении. В этом случае мы имеем неясное суждение, лишь ука­занное в представляющем его высказывании, но которое можно про­яснить. Следует отличать непротиворечивое прояснение от противо­речивого. Первое не расходится с суждением, которое оно прояснило. Второе вырабатывает в ходе проясняющей работы убеждения, проти­воречащие совокупности исходного смутного суждения, и может за­черкнуть, отменить его. Однако оно не исчезает сразу и навсегда, а ос­тается в сознании в качестве прежнего убеждения. Ведь и прояснить мы можем только прежнее суждение, от которого нас вынужденно от-
Гуссерль пишет в ФТЛ § 31, S. 84: «... к идее «помологической нау­ки», или, говоря в коррелятивных терминах, некоей бесконечной облас­ти (множества - на математико-логаческом языке), которой должна руководить объясняющая номология, относится и то, что для этой об­ласти не существует ни одной справедливой истины, которая не была бы заключена в "основоположениях" номологической науки, - как в "полной" системе пространственных аксиом в случае некоего идеаль­ного Эвклида». Затем, определяя «собственно форму множества», он продолжает: «Она определена не просто посредством формальной ак­сиоматической системы, но системы "полной"... Аксиоматическая система, формально определяющая множество, отличается тем, что каждое высказывание, чисто логико-грамматически состоящее из по­нятий (понятийных форм, разумеется), либо "истинно" (то есть явля­ется аналитическим, или чисто дедуктивным, следствием из аксиом), либо "ложно" (то есть является аналитическим противоречием): "tertium non datur"».

Введение
57
ЖакДеррида
Аксиоматика в целом, отталкиваясь от которой только и может обрести смысл любой идеал исчерпывающей и точной дедуктивности, только и может впоследствии возникнуть вся проблема разрешимости, предполагает уже некое оседание (sédimentation), то есть не-кую изначальную очевидность, радикальное основа-ние, лежащее в прошлом. Эта аксиоматика, таким об­разом, уже изгнана из начал, к которым теперь хочет вернуться Гуссерль.
Следовательно, если начиная с ЛИ и до ИI и ФТЛ, Гуссерль вполне однозначно придал понятию геометри­ческой определимости узкий смысл разрешимости, то это означает, что он руководствовался в своих неисто­рических исследованиях нынешним состоянием уже готовой науки. Но как только встает вопрос о начале, геометрическая определимость, по всей видимости, принимает [43] смысл геометрической определимости
вообще, как бесконечного горизонта науки, какими бы ни были будущие формы ее развития57. Когда Гуссерль говорит в НГ о «соответствующем горизонте геометри­ческого будущего» {НГ 367), то это характер не дедуктив-ности, а геометричности вообще или математичности вообще, куда относятся еще и сегодня неразрешимые предложения и любые другие будущие математические образования.
Это означает, что отныне в исследовании начал сам идеал разрешимости редуцирован, подобно тому, как ре­дуцирован как таковой всякий фактичный этап исто­рии математики и как в разоблачении традиционности чистой математики и чистой традиционности вообще редуцирована всякая определенная фактичная тради­ция. Таким образом проясняется то, что Гуссерль уточ­няет многократно по поводу точных наук, а именно что речь идет о «так называемых «дедуктивных» науках»; и добавляет: «так называемых, несмотря на то, что они отнюдь не только дедуцируют» {НГ375). Есть, значит, истина, или, скорее, геометрико-математический ис­тинностный смысл вообще, не позволяющий замкнуть себя в альтернативу «истинного» и «ложного», предпи­санную идеалом конечного множества, в котором «по­нятия "истинный " и "формально-логическое следование из аксиом " эквивалентны, равно как и понятия "лож­ный " и "формально-логическое противоречие аксиомам "» (И1§ 72, S. 152). Изначальное смысловое единство гео­метрической истины вообще, единство, которым руко­водствуется НГ, может, таким образом, быть заявлено в вопросе такого типа: что такое математическая опреде­лимость вообще, если неразрешимость высказывания -к примеру — есть все еще математическая определен-
деляет время прояснения. Следует отличать отчетливость от ясности. Ясность стремится проникнуть «сквозь» суждение к предмету, тогда как отчетливость характеризует внятность суждения для самого себя. Только отчетливое, а не ясное, суждение может быть предметом «чис­той аналитики». В Приложении Гуссерль говорит уже не о смутном, а просто об изначальном «производящем» суждении и его интенцио-нальных модификациях, куда относятся не только проясняющие, но и удерживающие, повторяющие, вспоминающие и т. п. акты. Эти вто­ричные ответвления от очевидности, или вторичные очевидности, иг­рают в науке огромную роль; без них не был бы возможен никакой на­учный результат.]
В своей переработанной версии НГ Финк уточняет эти различия. Вместо того, чтобы противопоставлять «реактивацию» и «истолкова­ние», он различает два момента или два типа реактивации вообще: ре­активацию как «логическое истолкование» и реактивацию «внутрен­ней традиции смыслообразования (Sinnbildungstradition), наличной в образовании тематического смысла». «Только тогда, когда реактива­ция в первом смысле приходит к концу, достигает своей цели, лишь тогда впервые начинается встречное вопрошание по направлению к изначальному «учреждению» (Urstiftung)», Fink (1939) 215. Эта форму­лировка подтверждает и подчеркивает необходимую первичность ста­тического анализа и фиксации смысла, под контролем которых долж­ны находиться любые предпринимаемые генетические шаги.
Эта геометрическая определимость в широком смысле будет лишь локальной и абстрактной формой бесконечной определимости бытия вообще, которую Гуссерль так часто называет предельным горизонтом всякой теоретической установки и всякой философии.

58
Жак Деррида
Введение
59
ность? По существу, подобный вопрос нельзя ставить в ожидании определенного ответа, он должен [44] лишь указать чистое открытие и чистое единство некоего бесконечного горизонта.
Раз производство идеальных объектов может с само­го начала редуцировать непрозрачность факта, то исто­рические сцепления58 являются смысловыми и ценно­стными сцеплениями, которые могут никогда не пре­кращать иметь хождения, до бесконечности превращая, согласно своему изначальному принципу, свои выпав­шие в осадок запасы в капитал. Это лишь возможность, но не необходимость. Ибо своей интересностью и сложностью гуссерлевский анализ обязан тому, что он разворачивается одновременно в двух планах.
То Гуссерль рассматривает геометрию и науку вооб­ще как одни среди прочих форм того, что он называет миром культуры. Действительно, от него они принима­ют все свои характеристики. Этот мир целиком и пол­ностью «пришел из традиции» (НГ366). И науки суть лишь некоторые традиции среди прочих. Относительно традиции вообще у нас_есть кое-какие априорные оче-видности, поколебать которые не может никакое не-знание фактичной истории. С одной стороны, что ка­сается «знания, обладающего неоспоримой очевидно­стью», «имплицитного знания», содержащегося «везде и по существу в этом» фактичном «незнании» (НГ366), мы знаем, что культурные образования всегда отсылают к человеческим производящим деятельностям; то есть к духовным актам, немедленно заключает Гуссерль жес­том, к которому мы вернемся позже. Эта отсылка к производящему акту вписана в само культурное образо­вание, но может остаться незамеченной по причине ав­тономии идеального образования. Откуда и проистека­ет необходимость напомнить эти похороненные под
толщей науки и культуры банальности". Мы знаем, равным образом, что у человечества есть прошлое и что уже в силу этого факта именно в нем*60 находятся «пер­вые изобретатели» (НГ 366); они основали новые духов­ные формы, но только благодаря тому, что располагали сырым или уже традиционным материалом, над оформлением которого еще не поработал дух.
С другой стороны, становление традиции, чью [45] совокупность в опосредованной или непосредственной синхронии вбирает в себя в каждый момент всякая куль­тура, не носит характера причинного происхождения. В мире природной реальности, подверженной разви­тию причинного типа, то, что выпадает в осадок, не есть накопленный смысл, который бы мог беспрестан­но возвращаться к себе в своем внутреннем. Так же, как и для Гегеля, и по тем же причинам, для Гуссерля не су-ществует никакой естёственной истории. Сравнение станет еще более глубоким, когда мы увидим, что для Гуссерля, как и для Гегеля, самой культуры в ее конеч­ных эмпирических единствах не достаточно, чтобы конституировать чистое единство истории. Это отно­сится ко всем антропологическим культурам, не участ­вующим в европейском эйдосе'61.
Здесь НГ повторяет критику дильтеанства, разверну­тую в ФСН. Соглашаясь с дильтеевской критикой кау-залистской натурализации духа и с принципом исход-
на этом императиве банальности (Trivialitat) Гуссерль часто на­стаивает, особенно в Кризисе (например, § 9h, S. 50).
То есть в человечестве (так в тексте Деррида), а не в прошлом, как, на наш взглад, было бы резонно ожидать.
Деррида больше не покинут размышления о проблематике гуссер-левской геополитики, особенно в связи с ВД; см., например, его О духе. Хайдеггер и вопрос (1987) 74sq. Духовность, то есть не-ограниченность материальными границами, гуссерлевского понятия Европы ведет к интересным противоречиям: к включению в Европу английских доми­нионов, различению хороших и плохих индейцев, исключению цыган и пр. См. также разультат «интерактивного» чтения Поля Валери: Дру­гой мыс (1991).
Об особом смысле 'сцепления' см. примечания переводчика.

60
ЖакЛеррида
Введение
61
ной типо-морфологии всех культурных тотальностей, Гуссерль стремится вырвать идею науки, - то есть, прежде всего, философии, - из субъективной имманентности мировоззрения [Weltanschauung].
Несомненно, в той мере, в какой она является фор­мой культуры, идея науки тоже является частью миро­воззрения; несомненно, содержание науки и филосо­фии передается тем же процессом, что и все другие формы культуры и традиции вообще. Он аналогичен, если не тождествен, процессам внутреннего созна­ния-времени, описанным с ноэматической точки зре­ния в лекциях 1904-10 гг. Настоящее не выступает ни как разрыв, ни как следствие прошлого, но как удержа­ние [retention] прошедшего настоящего, то есть как удержание удержания и т.д. Поскольку удерживающая способность живого сознания конечна, то оно сохраня­ет значения, ценности и акты прошлого в виде осадков и усвоенных форм. Функцией традиционального осаж-
дения в коммунальном мире культуры является преодо-ление удерживающей конечности индивидуального сознания. Само собой разумеется, осаждающее удержа­ние есть не только условие возможности предварения [protention]: оно относится так же [46] существенно и к его общей форме, которая сама включена в абсолютно уникальную и универсальную форму Живого Настоя­щего. Оно, первостепенный абсолют темпоральности,
есть не что иное, как настояние [maintenance] того, что, не взирая на отвращение Гуссерля к этому слову, следу­ет назвать диалектикой предварения и удержания. Именно в движении предварения настоящее удержива­ет себя и преодолевает себя как прошедшее настоящее с тем, чтобы конституировать другой изначальный и оригинальный [originaire et original) Абсолют, другое Живое Настоящее. Без этого невероятного абсолютного искажения того, что всегда пребывает в конкретной и пережитой форме абсолютного Настоящего, без этой вечно обновляемой оригинальности абсолютной из-
начальности, всегда настоящей и всегда переживае­мой в качестве таковой, была бы невозможна никакая история. И то, что верно для Живого Настоящего, вер­но и относительно того, что предполагает его в качестве своего основания, — для исторического настоящего; оно всегда более или менее непосредственно отсылает ко всей совокупности прошлого, которое в нем обретается и которое обнаруживается всегда под общей формой за­мысла. В любой момент всякая историческая тотальность есть культурная структура, определен-ным замыслом, который представляет из себя «идею». Так, «мировоззрение есть также... некая "идея "»(ФCH S. 332).
То, напротив, Гуссерль описывает науку как уни­кальную и архетипическую форму традициональной культуры. Сверх всех тех характеристик, которые объе­диняют ее с другими культурными образованиями, она наделена существенным преимуществом: она не позво­ляет себе замкнуться ни в одной определенной истори­ческой культуре как таковой, так как обладает универ­сальной истинностной значимостью. Не будучи куль­турной формой, свойственной какой-то одной факти­ческой культуре, идея науки есть признак чистой куль­туры вообще; она обозначает эйдос собственно культуры как таковой. В этом смысле культурная форма «наука» (примером которой выступает геометрия) является «об­разцовой» в двояком смысле этого слова, в эйдетиче­ском и телеологическом: она есть особый пример, ко­торый направляет эйдетическую редукцию и [47] ин­туицию; но она еще и образцовый пример, который дол­жен ориентировать культуру, будучи ее идеалом. Она есть идея того, что должно, начиная с первого мгнове­ния ее производства, быть действительным всегда и для всех, поверх каких бы то ни было определенных культур­ных областей. Она есть бесконечная идея, противополож­ная идее конечной, вдохновляющей мировоззрение:
«Мировоззрение хоть и представляет собою "идею", но является идеей цели, лежащей в конечном и долженствующей по самому своему

62
Введение
63
принципу быть постепенно осуществленной в отдельной жизни... "Идея" мировоззрения, следовательно, меняется вместе со временем. Наоборот, "идея" науки сверхвременна, а это значит в данном случае: не ограничена никаким отношением к духу времени... Наука есть дру­гое название для абсолютных и вневременных ценностей. Каждая из них, будучи раз открыта, с этого момента принадлежит ценностной сокровищнице всего остального человечества и тотчас же определяет собою материальное содержание идеи образования, мудрости, миро­воззрения так же, как и философии мировоззрения» (ФСН S. 332-3).
смысле они могут показаться освобожденными от вся­кой истории, поскольку они внутренне не затронуты эмпирическим содержанием реальной истории и опре­деленными культурными сцеплениями. Эту эмансипа­цию можно легко спутать с освобождением от истории вообще. Для тех, кто держится исторической фактич­ности, как и для тех, кто замыкается в идеальности ценности, историческая оригинальность повествования об истине не может не быть оригинальностью мифа.
Но в другом смысле, который отвечает намере­нию Гуссерля, традиция истины и есть наиболее глу-бокая и наиболее чистая история. Только чистое смысло­вое единство такой традиции в состоянии обосновать эту преемственность, без которой не было бы самуй подлинной истории, мыслящей и замышляющей се­бя как таковую, а был бы один лишь эмпирический набор конечных и случайных единств. С тех пор, как феноменология освободилась как от расхожего пла­тонизма, так и от историцистского эмпиризма, дви­жение истины, которое она хочет описать, есть дви­жение конкретной и своеобразной истории, чьими основаниями являются акты темпоральной и творче-ской субъективности, базирующиеся на чувственном мире и жизненном мире как мире культуры.
Этот прогресс осуществляется через тотализацию и постоянное повторение собственных достижений. Геометрия родилась
«из первого достижения, из первой творческой активности. Мы понимаем ее непреходящий способ существования: не только стремительную поступь от достижения к достижению, но и постоян­ный синтез, в котором все достижения сохраняют значение и образу­ют целостность, так что в каждый данный момент совокупное дости­жение выступает совокупной предпосылкой для достижений новой ступени...То же справедливо и для любой другой науки» (НГ367).
[49] Имеется в виду наука не-дескриптивная. Эти син­тезы протекают, таким образом, не в психологической памяти, будь она даже коллективной, но именно в той
В чистой не-дескриптивной науке способ осаждения таков, что ни одно значение ни на миг не прекращает иметь хождение и всегда может быть вновь подключено и вызвано к хождению. Если, таким образом, нам по­надобилось отличить природную реальность от духов­ной культуры, то теперь, чтобы понять чистую культуру и традициональность вообще, нам нужно различить эмпирическую культуру, с одной стороны, то естъ исто-рическую фактическую" культуру, в которой осаждение смысла не исключает упразднения за давностью ценно­стей, укорененных в языке, почве, эпохе и т.д., и, с дру­гой стороны, культуру истинностную, чья идеальность абсолютно нормативна62. Вторая была бы, бесспорно, фактически невозможна без первой. Но, с одной стороны, она выступает ее наиболее высокой и нере-дуцируемой возможностью, с другой, она есть сама по себе лишь возможность определенной редукции [48] эмпирической культуры и не выявляется как таковая иначе, как посредством такой редукции; редукция же становится возможной лишь благодаря некоему прорыву бесконечного, как революция в недрах эм­пирической культуры.
Но вместе с тем культура и традиция истины отмечены известной парадоксальной историчностью. В каком-то
Как Гуссерль подчеркнул уже в ЛИIII, § 32, S. 101, идеальность не всегда нормативна. Ценность есть высшая идеальность, которая может связать, а может и не связать себя с идеальностью вообще. Мы еще увидим это ниже: смысл ошибки обладает собственной идеальностью.

64
ЖакДеррида
Введение
65
«рациональной памяти», так глубоко описанной Г.Баш-ляром, в памяти, основанной на «возвратной продук­тивности» [fécondité récurrente], которая единственно способна конституировать и удержать «события разума»63. В ФА Гуссерль уже отличал темпоральность психологи­ческую как последовательность, - ту, которую исследо­вал Юм, — от темпоральности синтетических сцепле­ний смысла. Он неустанно разъяснял это различие, и в HГ(S. 373) подчеркивает, что любой этап развития нау­ки характеризуется не только «фактически более позд­ним бытийным смыслом», но и интегрированием про­шлого смысла в новый проект целостности.
Эгологическая субъективность не может отвечать                                за
это беспрестанное становление в абсолютном Настоя-шем. Лишь коммунальная субъективность в силах про-извести историческую систему истины и нести за_нее_ полную ответственность. Однако эта совокупная субъ­ективность, единствсГкоторой может быть только абсо­лютным и априорным, без чего нельзя было бы себе представить малейшей истины, есть лишь общее место всех эгологических субъективностей, актуальных и воз­можных, прошлых, настоящих и будущих, известных и неизвестных.
Каждая наука «подключена к открытой цепи поколений сотрудничаю­щих друг с другом и друг для друга индивидов, известных или безвест­ных исследователей, как бы к единой производительной субъективно­сти, трудящейся для совокупной живой науки» (НГ 367).
Поскольку целостность науки носит характер откры­тый, то и совокупное сообщество также обладает един­ством некоего горизонта. Более того, образ «открытой цепи» не исчерпывает всей глубины этой коммунальной субъективности. Ибо она представляет собой отнюдь не только единство солидарности и со-ответственности.
Каждый ученый чувствует себя не только связанным со всеми другими [50] единством объекта или задачи. Его собственная субъективность ученого конституирована идеей или горизонтом этой совокупной субъективно­сти, которая принимает на себя ответственность, в нем и через него, за каждый его акт как ученого. В нем и че­рез него, - то есть не замещая его собой, поскольку в то же самое время он остается абсолютным началом, кон­ституирующим и наличным источником истины. Гово­ря феноменологически, трансцендентальное мы не есть нечто иное по сравнению с трансцендентальным я. Акты трансцендентального я, даже тогда, когда они могут показаться наделенными полномочиями не­коего идеального сообщества, не перестают неиско- ренимым образом быть актами того монадического «я мыслю», из которого достаточно редуцировать эм­пирическое и эгологическое содержание эго, чтобы обнаружить измерение «мы» как момент эйдоса «эго»64. Есть даже соблазн счесть, что именно мы соз­дает возможность редукции эмпирического эго и по­явления эйдоса «эго», если бы такая гипотеза не предполагала, вопреки самым явным намерениям самого Гуссерля, что эгологическая монада помеща­ется в ситуацию абстрагирования от совокупной субъективности. Во всяком случае, если существует история истины, то она может быть лишь конкрет­ным имплицированием и именно таким взаимо­оборачиванием тотальностей и абсолютов. А они возможны только потому, что речь идет об имплика­циях идеальных и духовных. Понятно, что описание этих двух характеристик — идеальности и духовно­сти, - так часто упоминаемых в НГ, не отвечает ни­какому метафизическому утверждению. Но они, впрочем, «обоснованы» в смысле «Fundierung».
Ср. особ. G. Bachelard (1949) 2, 42-6.
В это время и возникают гигантские трудности, над которыми Гуссерль работает в пятой КМ; мы не хотели бы здесь в них вдаваться.
3 — 4432

66
Жак Леррида
Введение
67
Нередуцируемая историчность геометрического ста­новления отличается тем, что «совокупный смысл гео­метрии» (и его необходимый ноэтический коррелят, со­вокупная субъективность)... «не мог быть дан уже с са­мого начала как замысел и затем явиться в подвижном осуществлении» (НГ367). Если бы история геометрии была исключительно развитием замысла, наличного с самого начала во всей своей целостности, то мы имели бы дело [51] лишь с разъяснением или с псевдо-творе-нием. В этом случае у нас были бы, с одной стороны, синхронное или у-хронное основание, а с другой, чисто эмпирическая диахрония, которая служила бы лишь для обнаружения уже имеющегося и не имела бы ника­кого собственного единства. Ни чистая диахрония, ни чистая синхрония не делают истории. Здесь опять-таки отвергается гипотеза сговора между «платонизмом» и эмпиризмом.
На самом деле, еще до того, как стал возможен от­крытый замысел геометрии,
«ему необходимо предшествовало в качестве поНГотовительного этапа некое более примитивное смыслообразование, и, бесспорно, таким образом, что оно впервые выступило в очевидности удавшегося осу-ществления» (НГ 367).
общую форму этой очевидности": она должна быть, не может не быть, как и всякая очевидность, будь то пер­цептивная или эйдетическая, созерцанием какой-то ес­тественной реальности или идеального объекта, «схва­тыванием какого-то сущего в сознании его исходной на­личной самости» (НГ367). Тем самым напоминается о
В сходных выражениях это делается, бесспорно, в ИI, но также и в ФТЛ, ср. особ. § 59.
[ИI (имеются ввиду, вероятно, § 136-145): очевидность определя­ется здесь как «единство разумного полагания с тем, что его сообразно сущности мотивирует» (§ 136), как исполнение высказывания или смысла. Слово 'очевидность' необходимо двусмысленно; оно приме­няется и к актам, и к положениям, выражая тем самым наполненность ноэтико-ноэматической коррелятивности. Далее Гуссерль вводит од­но за другим целую серию различений. Он различает (§ 137) очевид­ность неадекватную, индивидуальную (например, пейзажа) и адекват­ную, сущностную (например, арифметического примера), затем ассер­торическую и аподиктическую и, наконец, чистую и нечистую (ту, ко­торая ответственна за познание необходимости фактичного). Гуссерль посвящает читателя и в свои лексические проблемы (как лучше разде­лить сферу применения между Einsicht, Einsehen и Evidenz) и решает вы­брать Evidenz в качестве самого общего понятия, оставив за Eiroicht особое обозначение аподиктичного. § 138 уточняет, что каждому ре­гиону и категории соответствует определенный базисный тип не толь­ко смыслов и положений, но и изначально полагающего сознания этих смыслов, а также базисный тип изначальной очевидности. Этот тип может быть как адекватным, абсолютным, так и неадекватным, способным к увеличению или уменьшению степени. Адекватность или неадекватность очевидности предопределена родом данной сферы, и требовать абсолютности там, где она сущностно исключена, абсурдно. § 139 возводит все типы очевидности к_пра-вере, пра-мнению, пра-ра-зуму. Остается неясным; и мы нё будем пускаться здесь в предположе-ния и комментарии по поводу того, являются ли и в какой мере все эти пра- (Ur-) характеристиками временными или исключительно транс­цендентальными. Трансцендентальное (зло)употребление темпораль­ным выступает постоянным мотивом настоящего текста.
ФТЛ: Отвергая расхожее_понимание очевидности как субъектив-ного понимания абсолютной аподиктичности, Гуссерль определяет ее как интенциональный результат (само)данности, как интенцио-нальность, в которой сознанное сознает себя, как пра-сознание. Такое определение очевидности не есть ее новая теория; напротив, наш опыт полон очевидностей, от которых мы можем исходить и восходить к очевидностям более высоких ступеней.]
IV
Дойдя до этой точки, Гуссерль совершает поворот, ко­торый может показаться поразительным. Вместо того, чтобы описывать сам по себе этот первоначальный ге­незис смысла в его Erstmaligkeit, он молчаливо считает его уже осуществленным, а сам смысл - очевидным. Он довольствуется тем, что напоминает, что мы знаем

Введение
69
08
ЖакДеррида
«принципе всех принципов» , как он определен в И1. Сколь мало бы мы ни знали о первой геометрической очевидности, мы знаем априори, что она должна при­нять эту форму. Но хотя априорное знание, касающееся формы очевидности, и применяется здесь к историче­скому началу, само это знание какое угодно, только не историческое. Определяя «законный источник» позна­ния всякого объекта вообще, оно выступает одним из тех формальных априори, которые предполагает любая наука: в данном случае геометрия-и история; именно потому, что первая геометрическая очевидность [52] долж­на была принять эту форму, мы и можем получить пер­вое достоверное знание по ее поводу, не обладая при этом никаким материальным знанием. Ибо содержание геометрической очевидности, само по себе историчное, так как созданное впервые, пока не определено; Гуссер-
лем оно рассматривается как уже усвоенное.
Это воздержание по отношению к содержанию из­начального акта и его очевидности носит характер вре­менный. Речь идет о методологическом ограничении и опять же о необходимости выбрать точку отсчета в уже конституированном. Однако эта методологическая не­обходимость оправдана, только если принято некое глубокое философское решение. Миновав этот этап, Гуссерль следует, на самом деле, своему размышлению, теперь уже защищенному формальной юрисдикцией, как будто его темой является уже не начало геометриче­ского смысла, а генезис абсолютной, то есть идеальной, объективности смысла, причем предполагается, что этот последний уже предстал перед неким сознанием. Гуссерль многократно упрямо возвращается к такому, в
сущности, вопросу: как субъективная эгологическая очевидность смысла может стать объективной и интер-субъективной? Как она может предоставить место иде-альному и подлинному объекту со всеми его характери-стиками: всевременной значимостью, всеобщей норма­тивностью, понятностью «любому», потерей связи с ка­кой бы то ни было фактичностью-«hiс et nunc» и т.д.? Это историческое повторение того вопроса об объек­тивности, который так часто поднимался в ИФ: как субъективность может выйти из своих рамок, чтобы встретить или конституировать объект67?          ________
Тот же вопрос ставился Гуссерлем в тех же терминах, но в макси­мально широкой трактовке и, скорее, под критическим, чем под исто­рическим углом зрения, в ФТЛ § 100, где он, однако, был ограничен сферой отологической и объективной. Здесь он нацелен на возмож­ность объективного духа как условия истории и в этом отношении противоположен вопросу дильтеевскому. Действительно, Дильтей от-правляетгся от уже конституированного объективного духа. Для него, следовательно, вопрос заключается в том, как значения и ценности этой объективной среды могут быть интериоризованы и усвоены ин-дивидуальными субьектами, и, прежде всего, в работе историка, оттал­кивающегося от свидетельств, индивидуальных по своему источнику и объекту. Этот вопрос, кстати, привел Дильтея, как и Гуссерля, к от­крытию непсихологического измерения субъекта. Дильтей пишет: «Теперь возникает вопрос, как некая взаимосвязь, которая как таковая не порождена в голове и которая, таким образом, прямо не пережива­ется и не сводится к переживанию некоего индивида, может на основе выражений этого индивида и того, что о нем говорят, быть сформиро­вана в голове историка? Это предполагает возможность образования логических субъектов, не являющихся психологическими» (Plan der Fcrtsetzung aim Aufbau der geschichtlichen Welt in den Geisteswissenscfaften. Entwiirfe zur Kritik der historischen Vernunft, Gesammelte Schriften, 1914, Bd. VII, S. 282).
Этот вопрос «перевернут» в ИГ в формулировках, которые стран­ным образом напоминают формулировки Дильтея. Это «переворачи­вание» вопроса касается радикального начала и условий возможности самого объективного духа. Как может сформироваться объективный дух вообще, понятый как место истины, традиции, совместной ответ­ственности и т.д., если исходить из смысловьх сцеплений и очевидно-стей монадического эго, из которого мы не можем не исходитькак де-факто, так и де-юре? Мы еще увидим: согласно Гуссерлю, «логиче-
См., например, И1 §24, где «принцип всех принципов» формули­руется так: всякое изначально дающее созерцание есть правомочный источник познания; все, что нам изначально дается в "созерцании" (Intuition) следует просто принимать, как то, что дается, но только в тех рамках, в которых оно нам дается.

70
ЖакДеррида
Введение
71
[53] Гуссерль, таким образом, временно уклонился от исторического содержания упомянутой Erstmaligkeit лишь для того, чтобы сначала поставить вопрос о его объективации, то есть о том, как открывается ему путь в историю и о его историчности. Ибо смысл только то­гда входит в историю, когда он становится абсолют­ным, то есть идеальным, объектом, который парадок­сальным образом должен разорвать все цепи, связы­вающие его с эмпирической почвой истории. Условия объективности оказываются, таким образом условия-ми самой историчности.
Когда Гуссерль посвятит ниже несколько строк про­изводству и очевидности геометрического смысла как такового и в его собственном содержании, он сделает это лишь после того, как определит всеобщие условия его объективности и объективности идеальных объек­тов. Невозможно прояснить чистый смысл субъектив­ной практики, породившей геометрию, иначе как зад­ним числом и исходя из его результата. Смысл консти­туирующего акта можно разгадать только в контексте конституированного объекта. И эта необходимость яв­ляется не внешней фатальностью, а необходимостью, сущностной для интенциональности. Изначальный смысл [54] всякого интенционального акта есть лишь его ко­нечный смысл, то есть конституирование объекта (в са­мом широком смысле этого слова). Вот почему лишь телеология способна открыть путь к истокам.
Если смысл геометрического смысла это объектив­ность или намерение объективности; если геометрия предстает здесь образцом научности и если история науки есть наиболее высокая и наиболее показательная возможность всеобщей истории, понятие которой не существовало бы без нее, то именно смысл смысла оп­ределяется здесь как объект, то есть как вещь пред-
стающая и доступная вообще и прежде всего взгляду. Расхожее представление о взгляде не должно быть не­осознанной моделью для теоретической установки чис­того сознания, но, напротив, должно у нее заимство­вать свой смысл. Что глубинно согласуется с первона­чальным направлением феноменологии: объект вообще есть последняя категория того, что может появляться, то есть представать чистому сознанию вообще. В объ­екте вообще все регионы связаны с сознанием как с Ur-Region'oм (Ср. И1, особ. § 76).
Когда Гуссерль утверждает, что производство смысла должно было предстать сперва как очевидность в лич­ном сознании первооткрывателя, когда он ставит во­прос о его предшествующей (в фактичном хронологиче­ском порядке) объективации, он прибегает к какому-то роду фикции, призванной проблематизировать харак­теристики идеальной объективности и показать, что они отнюдь сами собой не разумеются. На самом деле, нет сначала субъективной геометрической очевидно­сти, которая затем становится объективной. Геометри­ческая очевидность существует лишь «с того момента, как» она становится очевидностью идеальной объект-ности, а эта последняя является таковой лишь «после» того, как попадает в межсубъектное обращение.
...«Но ведь геометрическое существование не психично, это ведь не существование частного в частной сфере сознания, [55] это существо­вание объективно сущего для "каждого" (для действительного или возможного геометра или понимающего геометрию). Да и от сбмого своего учреждения оно обладает во всех своих особых формах своеоб­разным, сверхвременным - в чем мы уверены - для всех людей, преж­де всего, для действительных и возможных математиков всех народов и времен, доступным бытием» (НГ367-8).
«До» и «после» должны быть, следовательно, нейтрали­зованы в их фактичности и употребляться в кавычках.
ский» субъект может отвечать за эту возможность не более, чем субъ­ект психологический.
•68
Трансцендентальное сознание объявляется здесь абсолютным бы­тием, пра-категорией бытия вообще, или пра-регионом.

Введение
Но можно ли их просто-напросто заменить на вневре­менные «если» и «дано» условий возможности?
Язык возникновения и в самом деле кажется здесь фиктивным: он вызван не описанием реального ста­новления, в принципе нейтрализованного, а обнаруже­нием формальных условий возможности, правомерных следствий и эйдетических стратификации. Идет ли здесь речь об истории? Не возвращаемся ли мы к классиче­ской трансцендентальной регрессии? И это сцепление трансцендентальных необходимостей, хоть оно и рас­сказано по поводу грядущего мира, не есть ли оно, если разобраться, скорее, статическая, структурная и норма­тивная схема условий истории, чем сама история?
Такого рода вопросы выглядят серьезными и могут поставить под вопрос всю оригинальность этой попытки. Но они остаются, по всей видимости, внешними гус-серлевскому замыслу. Разумеется, в этом рассказе нет ни малейшей крупицы истории, если под ней понимать фактичное содержание становления. Но необходимость этой редукции была оправдана с самого начала. И раз­драженное разочарование тех, кто ожидал от Гуссерля, что он им скажет, что случилось на самом деле, и расска­жет им какую-то историю, можно живо и легко себе представить": оно не становится от этого обоснован­ным. Гуссерль собирался лишь заблаговременно рас­шифровать тот скрытый под любым эмпирическим рассказом текст, который вызывает наше любопытство. История /56/ фактов может затем обрести свободу дви­жения: какими бы ни были ее стиль, метод, философия, она всегда будет более или менее наивно предполагать возможность и необходимость сцеплений, описанных Гуссерлем. Эти сцепления, несомненно, всегда отмечены
юридическим и трансцендентальным значением, но они отсылают к конкретным и пережитым актам в единой системе учреждающих выводов, то есть в системе, из­начально произведенной один-единственный раз и ос­тающейся необратимой как де-юре, так и де-факто. Они являются, таким образом, сцеплениями того, что есть в полном смысле слова сама история. И значит, перед лицом того, что является насквозь историческим приключением, чей факт незаменим, должны быть воз­можны чтение, априорный и эйдетический дискурс. Подобная возможность была не придумана Гуссерлем, а просто обнаружена как то, что всегда имплицитно обу­словливало существование идеальных объектов чистой науки, а следовательно, и чистой традиции и, поэтому, чистой историчности, модели истории в целом.
Чистые сцепления истории, априорное мышление ис­тории, - не означает ли все это, что эти возможности не являются историческими сами по себе? Вовсе нет, ибо они есть лишь возможности появления истории как таковой, вне которой нет ничего. Сама история обос­новывает возможность своего собственного появления.
V
Эта возможность называется сначала «язык». Если мы решим выяснить, каким образом субъективная очевид­ность геометрического смысла достигает своей идеаль­ной объективности, нам нужно будет сперва заметить, что идеальная объективность свойственна не только геометрическим или научным истинам.. Она входит со-ставной частью в язык вообще.
«Она присуща целому классу духовных образований культурного ми­ра, к которым принадлежат все научные построения и сами науки, а также произведения художественной литературы» (НГ368).
Ср., например, Tran-Duc-Thao (1951) 221. Согласно этому толкова­нию, «субъективистская точка зрения» воспрепятствовала Гуссерлю в НГ «подняться над уровнем нескольких замечаний в духе здравого смысла».

74
ЖакД,еррида
Введение
7S
[57] Здесь происходит движение, подобное тому, кото­рое мы анализировали выше: идеальная объективность геометрии сначала предстает как черта, общая всем формам языка и культуры, прежде чем определится ее «образцовая» привилегия. В важном примечании Гус­серль действительно уточняет, что «самое широкое поня­тие литературы» (НГ 368) обнимает все идеальные об­разования, поскольку они, чтобы быть таковыми, должны быть выразимыми в речи и переводимыми, прямо или нет, с одного языка на другой. Это равно­значно тому, чтобы сказать, что они укоренены только в языке вообще, а не в фактичности какого-то языка и в его собственных языковых воплощениях.
Сквозь эти темы, которые рассматриваются уже в
ЛИ и первых параграфах ФТЛ, просвечивает наиболее
тонкая специфика гуссерлевского поиска.
Идеальный объект70 есть абсолютная модель объекта
(вообще. Он всегда более объективен, чем реальный
объект, чем природное сущее. Ибо если он чему-то и сопротивляется и противодействует больше всего, так это всегда эмпирической фактической субъективности. Он никогда, следовательно, не может достичь той абсо­лютной объективности, которая предложена всякой субъективности вообще в незыблемой идентичности смысла. Вопрос «как возможен объект вообще?» прини­мает, таким образом, наиболее острую и адекватную форму в НГ, когда Гуссерль спрашивает: «Kaк [58] воз-можна идеальная объективность?» Вопрос становится чрезвычайно трудным, так как никакая ссылка на при­родную объективность сущего в мире более не возмож­на. К тому же, как только достигнут уровень идеальной объективности, там обнаруживаются многочисленные другие ступени. Несомненно, язык
«построен насквозь идеальных предметностей; например, слово "Lowe" встречается в немецком языке только один раз, оно образует то, в чем идентичны бесчисленные его высказывания какими угодно лицами» (НГ368).
Слово, таким образом, обладает идеальной объектив­ностью и идентичностью, поскольку оно не смешива­ется ни с какими из своих эмпирических, фонетиче­ских или графических материализации. Всегда одно и то же слово имеется в виду во всех возможных языко­вых жестах*71. Поскольку оно как идеальный объект
Эта идеальность объекта, то есть в данном случае идеальность са­мого математического объекта [chose], не является не-реэльностыо [non-réellité] ноэмы, описанной в ИI (особ. § 88, 97sq). Эта не-реэль-ность характеризует тип интенционального включения любой ноэмы в сознательное переживание, каким бы ни был тип имеющегося в виду сущего и модус этого имения в виду, даже если речь идет о восприятии реальной вещи. В любом случае нет сомнения в том, что эта не-реэль-ность ноэмы - понятие из самых трудных и самых решающих- есть то, благодаря чему в конечном счете выполнимо повторение смысла как «того же самого» и что делает возможной идеализацию идентично­сти вообще. Конечно, это можно было бы точно показать, отталкива­ясь от § 62 ФТЛ, посвященного «Идеальности предметностей всех ро­дов по отношению к конституирующему сознанию». [ФТЛ: Опреде­ленная едино-общая идеальность противостоит множеству "психиче­ских" процессов, разъединенных имманентной временной индивидуа-цией. В этом состоит "трансцендентность" всех видов предметностей по отношению к их осознанию. Любое разделение предметностей на имманентные и трансцендентные возможно лишь внутри этой более широкой трансцендентности. Она есть особый род "идеальности", или психической нереальности; она есть то, что само выступает в чис­той феноменологической сфере сознания и что этой сфере присуще, вовсе не будучи, однако, реальным куском или моментом сознания.
В заключение параграфа Гуссерль остро критикует, в частности, Маха, который вслед за Юмом, но гораздо поверхностнее, свел вещи к ком­плексам психических данных и объявил их идентичность и бытийст-венный смысл чистой фикцией. Фикция, однако, обладает своим осо­бым способом бытия, своей очевидностью и влечет за собой такие проблемы, которые только с ее же помощью и могут быть решены.]
Ришир (1990) 285 считает это справедливым исключительно для слов типа 'лев', что стало бы ясно, как только мы бы взяли слова 'бытие', 'феномен' или любые другие, чей референт неоднозначен. Однако есть основания полагать, что для Гуссерля это ровным счетом

76
ЖакЛ/еррида
Введение
77
всегда противостоит языку как таковому, то язык пред­полагает спонтанную нейтрализацию фактичного су­ществования говорящего субъекта, слов и обозначае­мой вещи. Слово является, следовательно, лишь прак­тикой непосредственной эйдетики72.
A. de Muralt отмечает вполне правильно, что
«редукция уже имплицитно действует, просто осуществляется без вся­кого объяснения с того момента, как рассматривается язык сам по се­бе» (ИФ, фр. изд., р. 124-5).
[59] Здесь речь идет об эйдетической редукции. И в то же время парадоксальным образом именно по этой причине трудно сказать, что
«мышление, движущееся только на уровне языка, необходимо облада­ет той же установкой, что и феноменологическая редукция: оно находит­ся на одном уровне с эйдетическим миром значений, чистых пережи­ваний» (там же, р. 124).
Ибо если феноменологическая редукция сохраняет свой полный смысл, она должна быть также редукцией и конституированных эйдетик, и своего собственного языка, - императив, которому предосторожность «ка­вычек» удовлетворяет весьма сомнительным образом. Эта трансцендентальная редукция эйдетик, которая в своем самом радикальном импульсе должна склонить нас к новой, неумолимо неизбежной эйдетике, а имен­но эйдетике чистого сознания, вызывает на самом деле значительные трудности. Гуссерль отдает себе в них от­чет и излагает их с полнейшей ясностью в И 1.
«И все же мы не можем безгранично исключать все трансценден-ции, трансцендентальная чистка не может означать исключение всех трансценденций, иначе, хотя и осталось бы чистое сознание, но исчезла бы всякая возможность науки о нем», И1§ 59, S. 126. В этом параграфе, посвященном необходимой, но трудной редукции фор­мальной онтологии и логики, в тот момент, когда уже исключены все трансценденций материальных эйдетик, Гуссерль заключает о воз­можности подобной редукции при условии, что будут сохранены «ло­гические аксиомы» (типа принципа непротиворечивости), «чью всеоб­щую и абсолютную ценность могло бы сделать очевидным описание чистого сознания на примере его собственных данностей» (S. 127). Но по поводу языка этой предельной науки о чистом сознании, по по­воду языка, кажется, предполагающего, по меньшей мере, сферу фор­мальной логики, которая только что была исключена, не сказано ни­чего. Однозначность выражения и определенные предосторожности, принятые внутри и при помощи самого языка (различения, кавычки, неологизмы, переоценка старых слов и возвращение их в оборот и т.д.), навсегда будут для Гуссерля достаточными гарантиями строгости и не-мирскости.
Вот почему, несмотря на замечательный анализ языка, несмотря на постоянный, от ЛИ до НГ, к нему интерес, специфическая пробле­ма языка, его начала и употребления в трансцендентальной феномено­логии всегда была исключена или отложена. Особенно это ясно в ФТЛ (§ 2, 5) и в НГ, где сказано: «В обнаруживающуюся тут общую пробле­му происхождения языка в его идеальном существовании, обоснован­ном в реальном мире посредством выражения, записи, мы здесь, ко­нечно, не углубляемся» (НГ 369). [ФТЛ: §2, озаглавленный «Идеаль­ность языкового. Исключение относящихся сюда проблем», заверша­ется тем, что Гуссерль выводит из рассмотрения все чувственные во­площения идеальных образований, в том числе действительные и воз­можные реализации языковых идентичностей.]
ничего бы не изменило: а) значение физического референта как такового еще должно быть установлено, произведено; б) значение любого слова остается тем же самым, какой бы смысл ему ни придавался в различ­ных контекстах и горизонтах; именно это и позволяет ему опознавать­ся как то же слово.
Идея языковой нейтрализации существования оригинальна лишь тем техническим и тематическим значением, которое она получает в феноменологии. Разве не была она дорогб уже Малларме и Валери? Но прежде других Гегель предпринял ее широкое исследование. В Энцик­лопедии (кстати, одном из редких гегелевских трудов, которые Гус­серль, по-видимому, прочитал) лев, этот образцовый мученик, уже да­вал свидетельские показания [игра слов: martyr происходит от грече­ского μάρτυς, -υρος, свидетель] относительно этой нейтрализации: «При произнесении имени «лев» мы не нуждаемся ни в созерцании этого животного, ни даже в его образе, но его имя, поскольку мы его понимаем, есть безобразное, простое представление. Мы мыслим по­средством имен» (§ 462, цит. по: Hyppolyte (1953) 39, книге, во многих точках обнаруживающей глубокую близость гегелевского и гуссерлев-ского мышления).
Гегель пишет также: «Первый акт, которым Адам установил свое господство над животными, состоял в том, что он дал им имена, то есть уничтожил их в качестве сущих» (System von 1803-4, GW Bd. 6, Ham­burg 1975, S. 288).

I
78
ЖакЛеррида
Введение
79
[60] Значит, именно в меру своей не-«естественности» язык оказывает опасное сопротивление феноменологи­ческой редукции, вследствие чего и трансценденталь­ный дискурс остается неумолимо ослабленным опреде­ленной двусмысленной причастностью мирскому74.
тает» человек и в которой он пользуется своим языком для называния вещей, обращения к богам и беседы с ближними. Здесь-то Финк и за­дается вопросом, будет ли феноменолог и после редукции так же вла­деть языком, как и до.]
Так же и по поводу выражения «интенциональная жизнь» С.Баш-ляр указывает на опасность «незаметного впадения в психологизм», так как «язык игнорирует феноменологическую редукцию и подчиня­ет нас игу естественной установки», Bachelard (1957) 14-5.
Исходя из проблематики НГ, можно прийти, таким образом, к во­просу о том, например, каков скрытый смысл, смысл нетематизиро-ванный и догматически усвоенный, слова «история» и слова «начало», который, будучи общим узлом этих значений, позволяет различить ме­жду «историей» фактов и интенциональной «историей», между «нача­лом» в обыденном смысле и «началом» феноменологическим и т.д. Каково то единое основание, что дозволяет и делает понятной эту ди­фракцию смысла? Что такое та история, то начало, о которых можно сказать, что их нужно понимать то в одном, то в другом смысле? Пока понятие начала вообще не подвергнуто критике как таковое, радикали-стскому предприятию всегда угрожает та мифология абсолютного на­чала [commencement], которую так замечательно осудил Фейербах в ра­боте «К критике гегелевской философии» (1839).
Эти вопросы могли бы указать на необходимость определенной обновленной и строгой философской и «этимологической» тематики, которая предшествовала бы дискурсу феноменологии. Задача огром­ная, потому что она предполагает решенными как раз те проблемы, которым она должна предшествовать, особенно проблему истории и проблему возможности исторической филологии. Эта задача, впрочем, по-видимому, никогда не казалась Гуссерлю срочной, даже когда идея «реактивации» языка приобрела в его глазах такое большое значение. В отличие от Хайдеггера, он почти никогда не предается этимологиче­ским вариациям, а когда все же это делает (ср. ФТЛ § 1), то это не опре­деляет ориентацию его поиска, а следует ей. [Гуссерль начинает свои "ПоНГотовительные наблюдения" к ФТЛ с этимологии слова Слово, Логос. Он сводит ее к трем значениям: речь, мышление, мыслимое, а также приписывает Логосу идею «разумной нормы».] С точки зрения
Гуссерля, было бы абсурдно, если бы смысл не предшествовал - по праву (и право здесь есть весьма трудно дающаяся очевидность) -
языковому акту, чья собственная ценность ведь всегда заключается в
выражении.
Довольно показательно, что всякое критическое, судебное и трансцендентальное предприятие делается уязвимым из-за неистреби­мой фактичности и естественной наивности своего языка. В этой уяз­вимости или в этом призыве к молчанию отдаешь себе отчет во вто­ричной рефлексии о возможности самой судебно-трансцендентальной
Эту трудность часто подчеркивал Э.Финк (особенно в своей зна­менитой статье в Kantstudien (1933)). С его точки зрения феноменоло-гическая редукция «не может быть представлена посредством простых и предложений естественной установки. О ней нельзя говорить, не трансформируя естественной функции языка» (письмо от 11 мая 1936 г., цит. no: Berger (1941) 65).
И в своей восхитительном докладе об «операциональных понятиях в феноменологии Гуссерля» Финк относит известную двусмысленность в употреблении операциональных понятий, таких, например, как «кон-ституирование», за счет того, что «Гуссерль не поставил проблемы «трансцендентального языка»" Он задается вопросом, можем ли мы после редукции "владеть Логосом в том же смысле, что и раньше», Fink (1959) 229. [D этом докладе, прочитанном по-французски на Гуссер-левском коллоквиуме в Руайомоне в 1957 г., Финк объяснил «неопре­деленность» многих феноменологических понятий (феномен, консти-туирование, эпохэ) их операциональным употреблением. Финк разли-чил понятия тематические и операциональные; в первых фиксируется то, что мыслит или имеет в виду философ, вторые же носят исключи­тельно служебный, посредующий характер и лишены функции како­го-либо предметного фиксирования. Это тени филофской доктр и-ны, или среда видения, которую мы не видим, потому что видим бла­годаря ей. Границы между двумя этими категориями понятии не стро-ги, и, скажем, 'редукция', будучи, бесспорно, понятием тематическим, сохраняет операциональный оттенок. Возможно и отношение допол-нительности между двумя понятиями: если одно тематизируется, вто­рое выполняет функции операционального, и наоборот (Финк приво­дит в пример отношение между бытием и единым в платоновском Парменидё). Различие между тематическим и операциональным не ус­кользнуло от Гуссерля: оно чувствуется в его противопоставлении на­ивности и рефлексии, но противопоставляются здесь прежде всего жизненные установки или понимающие акты, но не различные упот­ребления понятий. Сказывается то, что Гуссерль не поставил вопроса о трансцендентальном языке. Среди многочисленных проблем возни­кает и такая: можно ли тематизировать операциональные понятия, так как в той мере, в какой понятие употребляется операционально, оно сохраняет через свой «естественный» смысл «наивность естественной установки». По сути дела, если феноменолог желает покинуть естест­венную установку, он должен покинуть и ту ситуацию, «которую оби-

80
Жак Деррида
Введение
81
Если задуматься над тем, что в НГ возможность исто­рии [61] будет указана прежде всего как возможность языка, то можно измерить всю сложность любой по­пытки редуцировать с помощью какой-то предельной и радикальной трансцендентальной регрессии феноме­нологию истории, известная независимость которой еще раз получает подтверждение.
[62] Но степень идеальной объективности слова, можно сказать, всего лишь первична. Слово «Lowe» сво­бодно, а следовательно, идеально по отношению к его чувственным, фонетическим или графическим вопло­щениям только внутри фактически исторического языка.
Но будучи словом немецким, оно остается связанным с определенной реальной пространство-временностью; в самой своей идеальной объективности оно остается со­единенным с фактическим существованием данного языка, а значит, с фактичной субъективностью опреде­ленного говорящего сообщества. Его идеальная объектив­ность, следовательно, относительна и отличается именно как только эмпирический факт от идеальной объективно­сти слова «Lion» францухкого языка.
Наивысшая — назовем ее вторичной — степень иде­альной объективности достигается, когда происходит переход от слова к смысловому единству «льва", от "вы-ражения» к тому, что Гуссерль в ЛИ называет «интен-ционалъным содержанием» или «единством значения»75. К тому же самому содержанию можно примериться, исходя из многих языков, и его идеальная идентич­ность обеспечивает его переводимость. Эта идеальная идентичность смысла, выраженного словами Lion, Leo, Lowe и т.д., освобождена, таким образом, от всякой фактичной языковой субъективности.
регрессии. Несмотря на свой по необходимости спекулятивный стиль, эта рефлексия всегда ориентируется, не обязательно впадая в эмпи­ризм, на мир культуры и истории. Внимание к «факту» языка, в кото­рый вписывается судебное мышление и в котором стремится высве­титься вся судебность, есть возврат к фактичности как к праву прав. Это редукция редукции, открывающая перспективу бесконечной дис-курсивности.
Понятно, что этот возврат на себя того мышления, которое стре­мится лишь обернуться к своим собственным условиям, более трудно дается «мэтру», чем «ученику». Разве уже Гердер в своей Метакритике к Критике чистого разума не упрекал Канта в том, что тот не отдает се­бе отчета в насущной необходимости языка и в его присутствии в сбмом априорном мыслительном акте? А разве автор НГ не заключил также, что язык, укорененный в культурном опыте и истории, делает невозможной или иллюзорной всякую априорность синтетических су­ждений? Тот скрытый догматизм, который он здесь осуждает, эта не-тематизированность унаследованного языка, предшествующая всякой критической регрессии как ее тень, не та ли это geschichtslose «Naivitаt» [неисторическая «наивность»], по поводу которой Э.Финк спрашивал, не на ней ли зиждется «методологическая революция в феноменоло­гии»? Ср. Финк (1952) 64-5. Это лишь одна из многочисленных анало­гий, которые можно провести между реакцией на кантовский транс­цендентальный идеализм и той, что была вызвана трансценденталь­ным идеализмом Гуссерля. Тем самым, во всяком случае, будет обо­значена нередуцируемая близость языка и изначального мышления в области, по природе своей ускользающей от всякой феноменальной или тематической актуализации. Не означает ли эта непосредствен­ность соседство мысли с самой собой? Нам предстоит показать, поче­му по этому поводу нельзя принять решения.
ЛИ III, Einl. § 5 и 1-ое ЛИ § 11. Как и в ФТЛ, анализ идеальности языка в НГ непосредственно предполагает столь же тонкие, сколь и необходимые различения, которые можно найти в ЛИ11, особ. 1 и 2.
В ЛИ / понятие «интенционального содержания», или означающе­го единства, вводит в сферу языка понятие «ноэматического смысла», или «ядерного слоя» (Kernschicht) ноэмы, понятие, которое в ЛИ /уже содержится, но полностью будет развернуто только в ИI (ср. особ. § 90 [Здесь Гуссерль отмечает, что взятая в ее полноте ноэма представ­ляет собой комплекс ноэматических моментов, среди которых только специфически смысловой момент образует "ядерный слой"]). Тем же образом, каким на ядерное единство ноэматического смысла, не яв­ляющееся действительностью самого объекта, можно нацелиться раз­ными интенциональными модусами (смысл «дерево» может быть по­стигнут ощущением, памятью, воображением и т.д.) с тем, чтобы в конце концов сформировать «полную» ноэму со всеми ее характери­стиками, так же и идеальное тождество значения допускает доступ к себе многих языков и поддается «переводу» на них. В предисловии ко 2-му изд. ЛИ (1913, S. XIV) Гуссерль признает, что для завершенности .ЛИ 1 недостает понятия ноэмы и ноэтико-ноэматической корреляции.

82
ЖакДеррида
Введение
83
Но сам «объект» не есть ни выражение, ни содержание [63] смысла76. Живой лев из плоти и крови, схваченный двумя слоями идеальностей, есть реальность природ­ная, а стало быть, случайная; поскольку восприятие чувственной, непосредственно наличной вещи лежит в данном случае в основе идеализации, случайность льва отразится на идеальности выражения и смысла. Пере-водимость слова лев в принципе не будет, следователь­но, ни абсолютной, ни универсальной. Она будет эм­пирически обусловлена случайной встречей в рецепи-рующем созерцании с чем-то подобным льву. Он есть не «умопостигаемая предметность», но «объект рецеп-тивности»77. Идеальность его смысла и упоминания
удерживается нередуцируемой причастностью к эмпи­рической субъективности. Это было бы справедливо и в том случае, если все люди могли бы и фактически смогли бы встретить льва и указать на него. От этого связь с антропологической фактической общностью вовсе не была бы редуцирована. А дело в том, что иде- альность смысла, как и идеальность языка, рассмот- ренная сама по себе, является здесь «сцепленной», а не «свободной» идеальностью. Это расслоение на идеаль-ности "свободные" и "сцепленные" в НГ только лишь            '
подразумевается78; [64] но оно необходимо для его по­нимания. Оно позволяет нам понять, чем может быть абсолютная идеальная объективность, например, гео­метрического объекта, и чту ее отличает от объективно­сти языка и смыслового содержания как таковых.
(Uberzeitlichkeit) есть лишь один из «модусов» временности: всевремен- HOCTb (Allzeitlichkeit).                                                                                 
Оно находит наиболее прямое и наиболее ясное объяснение с точ­ки зрения нашего текста в ОС § 65, S. 321. Мы читаем здесь, в частно­сти: «Оказывается, что культурные образования тоже не всегда явля­ются свободными идеальностями, и отсюда получается разли­чие между свободными идеальностями (такими, как логико-математические образования и любого рода чис­тые сущностные структуры) и сцепленными, которые в сво­ем бытийственном смысле влекут за собой реальность и тем самым принадлежат реальному миру. Всякая реальность здесь возводится к пространству-времени, а именно как форма индивидуального. Но из­начально она принадлежит природе; мир как мир реальности обладает индивидуальностью от природы как своего низшего слоя. Когда мы говорим об истинах, истинных положениях дел в смысле теоретиче­ских наук и о том, что к их смыслу относится и «раз и навсегда» как телос судящего утверждения, то это свободные идеальности. Они не привязаны ни к какой территории, или обладают своей территорией в Универсуме и в каждом возможном Универсуме. Что касается их воз­можной реактивации, то они всепространственны и всевременны. Связанные идеальности привязаны к Земле, к Марсу, к определенной территории и т. п.». Однако Гуссерль отмечает тут же, что свободные идеальности, взятые со стороны их «появления», выхода на сцену и их «открытия» на исторически определенной территории тоже являются фактичными и мирскими. Так он возвещает ключевую трудность сво-
ей философии истории: каков смысл этой последней фактичности?
Это различение впервые проанализировано Гуссерлем на множе­стве примеров в ЛИII, 1, особ. § 12. [Здесь Гуссерль напоминает, что предмет никогда не совпадает со значением (содержанием): различение основывается на разнице между тем, о чем и тем, что говорится. При­меры, приводимые Гуссерлем, поясняют необходимость такого разли­чения. Многие выражения имеют одно значение, но разные предметы, или, наоборот, называют один предмет разными способами, то есть, приписывая им различные значения. Выражения 'победивший под Йеной' и 'побежденный под Ватерлоо' или 'равносторонний треугольник' и 'равноугольный треугольник' имеют разные значения, но один предмет. Слово 'конь' может вступать в разных выражениях в различные «предметные отношения». Другое с собственными имена­ми: 'Сократ' может называть разные предметы, так как он разное обо­значает, то есть это выражение двусмысленно. Однако «там, где слово стоит в одном значении, называет оно тоже один предмет». Важно поэтому различать двусмысленные и многозначные слова.]
Разница между двумя типами объективности, равносильная разни­це между идеальной предметностью и реальным объектом, простран­но описана в ОС § 63. Умопостигаемые предметности принадлежат «уровню высшему» по сравнению с предметностями рецептивности. В отличие от последних, они предсформированы не в чистой пассив­ности чувственной рецептивности, а в предикативной спонтанности. «Способом их изначальной предданности является их производство в предикативной деятельности Я...». Другое различие заключается в их темпоральности (§ 64). Реальный объект обладает своим индивидуаль­ным местом в объективном времени мира, тогда как объект нереаль­ный совершенно свободен от объективного времени, то есть «нев­ременен». Но его безвременность (Zeitlosigkeit) или вневременность

84
ЖакДеррида
85
Введение
Идеальная объективность геометрии абсолютна и не имеет никаких ограничений. Ее идеальность — третич­ная — есть уже не просто идеальность выражения или интенционального содержания, но и самого объекта. Всякая привязка к случайности вещей здесь-устранена. Возможность nepeвода (traduction), которая путается с возможностью традиции (tradition), открыта до беско­нечности:
«Теорема Пифагора, вся геометрия существует лишь один раз, как бы часто и даже на каких бы языках ее ни выражали. Она точно такая же на эвклидовом "языке оригинала" и во всех «переводах»; и на всех языках та же самая, как бы часто ее чувственно ни выражали, начиная от первоначального произнесения и записи до бесчисленных устных выражений и занесений в письменные и иные записи» (НГ368)'".
Смысл этого «лишь один раз» или «раз и навсегда», глав­ный способ идеального существования объекта (отлич­ного, таким образом, от множества [65] к нему относя­щихся актов и переживаний), по-видимому, был четко определен Гербартом80 и перенят у него Гуссерлем. При­знавая, что многим ему обязан, и хваля его за то, что тот лучше, чем Кант, отличил логику от психологии, Гуссерль, однако, упрекает его за смешение идеально­сти с нормативностью (ЛИ1§ 59).
Этот упрек здесь весьма красноречив. Ибо абсолют-
но объективной, переводимой и традируемой, идеаль­ной объективностью является не любая геометрическая объективность, но объективность истинная. Как только преодолены сцепленные идеальности выражения и смыслового содержания, как только достигнута сама идеальная объективность, мы можем столкнуться еще с одним фактичным ограничением: с незначительно­стью, ложностью или устареванием. Объективный смысл ложного суждения, несомненно, тоже идеален. В силу этого он может быть бесконечно повторен и стать, таким образом, всевременным81. Но начало и возмож-
Еще в ОС всевременность простой идеальности тщательно отличе­на от всевременности значимости [valeur, Geltung]: «При этом следует иметь в виду, что эта всевременность не заключает в себе всевремен­ности как значимости [Geltung]. Мы здесь говорим не о значимости ис­тины, а лишь об умопостигаемых предметностях как о подразумевае­мых сущностях и возможных идеально-идентичных интенциональных полюсах, которые как таковые могут быть всякий раз заново "реализо­ваны" в индивидуальных актах суждения, - именно как подразумевае­мые сущности; будут ли они реализованы в очевидности истины, это другой вопрос. Суждение, бывшее один раз истинным, может пере­стать быть таковым, как, скажем, предложение "автомобиль - самое быстрое средство передвижения" теряет свою верность в эпоху авиа­ции. И тем не менее оно может как таковое быть вновь образовано, всевременное в очевидности своей понятности, идентичное для лю­бых индивидов, и будет в качестве подразумеваемой сущности обла­дать надвременной, ирреальной идентичностью, (§ 64с, S. 313-4). Ср. такжеЛИ11Х §11.
(Переводя немецкое Vermeintheiten как entité intentionnée, мы опира­емся на перевод ФТЛ, сделанный С.Башляр).
В НГ Гуссерль указывает на идеальную идентичность суждений, которые не только анахроничны по значению, но и противоречивы и абсурдны по смысловому содержанию. Эти анализы не только возве­щают и направляют некую феноменологию специфичной идеальности негативных значимостей (заблуждения, абсурда, зла, безобразного и тл.), но и очерчивают границы «свободы» тех идеальностей, которые, как мы вскоре постараемся показать, будут всегда «связанными» ка­кой-нибудь определенной эмпирической темпоральностью или ка­кой-нибудь фактичностью. Ибо что может освободить и абсолютно за­вершить идеальность смысла, уже наделенную в самой себе известной степенью «свободы», так это идеальность позитивной значимости (в силу которой очевидность, доходя до суждения, не только отчетли-
Риширу (1990) 279-84 позиция Гуссерля кажется «странной», «противоречивой», «двусмысленной», «наивной», «очень неуклюжей». Это неудивительно, если учесть, что Ришир понял, будто, согласно Гуссерлю, геометрические и литературные образования, в отличие от технических инструментов, повторимы идентично и бесконечное ко­личество раз. В этом случае действительно неясно, почему инструмен­ты составляют исключение: сломался молоток, я покупаю точно такой же. На самом деле, комментатор стал жертвой недоразумения, - чтобы не сказать непонимания. По Гуссерлю, геометрические, языковые, ли­тературные образования выразимы бесчисленное число раз, тогда как существуют лишь единожды. Инструменты же, не обладая отличным от их фактичного воплощения идеально-объективным содержанием, действительно повторимы сами по себе.
80 Herbert (1888) § 120, S. 175.

86
ЖакДеррида
87
Введение
ность этой идеальной всевременности [66] остаются отмеченными некоторой случайной фактичностью, фактичностью реальности, имеющейся в виду в сужде­нии, или фактичностью субъективных актов. Таким. образом, в описательных сужениях, касающихся мир­ских реальностей, смысл может утратить свою цен­ность, не теряя в то же время своей всевременной иде­альности. Чтобы вернуться к гуссерлевскому примеру, я могу бесконечно повторять как то же самое высказы­вание: «Автомобиль самое быстрое средство передви­жения», - тогда как я знаю, что оно ложно и более не­действительно. Анахрония ценности нисколько не отменяет ухронии или панхронии идеальности. Paв-ным образом, в сцеплениях не-дескриптивной нау­ки, такой, например, как геометрия, ошибка, проис­текающая либо от логико-дедуктивного обращения с символами с пустым значением, в которые без наше­го ведома вводится чувственная фактичность, либо от какой-нибудь случайности психологического по­рядка, бессмысленной по отношению к геометриче­ской истине, эта ошибка, стало быть, обладает со­держанием, могущим стать идеальным и всевремен-ным. Оно может стать таковым, даже если в ошибке или гипотезе, уже пересекши определенные слои идеальности, истина геометрического «Sachverhalt»82 не достигается, и тема высказывания остается сама по себе сцепленной с фактичностью. Идеальность смысла символически довольствуется разочарован­ной или неаутентично удовлетворенной интенцией на истину83. Остается в силе, что если [67] всевре-
менность незначительности и возможна, то всегда в смысле эмпирической возможности, то есть случай­ной вероятности [éventualité]. Да и то, она будет удерживаться в своей вероятности лишь смыслом, сохраняющим определенные отношения с интенци­ей упущенной или преодоленной истины. Только по­тому, что я знаю, что такое-то предложение было ис­тинным и остается спаянным и воодушевленным ин­тенцией на истину, аутентичностью или «ясностью» (Klarheit), - в определенных отношениях эти терми­ны для Гуссерля синонимичны, - я могу поддержи­вать и возобновлять идеальное единство его смысла. Возможная интенция на абсурд — будь то «бессмысли­ца» или «нелепость», - чтобы быть тем, чту она есть, должна тем же жестом, которым она желает сбить се­бя с толку, беспрестанно указывать, как бы против своей воли, на телос аутентичности и символически им руководствоваться. Подобно Эвриклу, которого упоминает Чужеземец в Софисте [252с], она должна высказывать телос, чтобы ему противоречить.
Это преступание лингвистической идеальности, та-
то, что три высоты треугольника пересекаются в одной точке, не есть появляющееся и преходящее. Сколько я или кто угодно будем произ­носить это высказывание в том же самом смысле, столько раз будет выноситься суждение... Но то, о чем судится, то, что говорится в вы­сказывании, абсолютно одно и то же. Это в строгом смысле этого сло­ва Идентичное, это одна и та же геометрическая истина.
Это справедливо относительно всех высказываний, будь даже то, что они говорят ложно или и вовсе абсурдно. В этих случаях мы тоже различаем между мимолетными переживаниями неких предположений или высказываний их идеальное содержание, значение высказывания как единство в многообразии.
Если недостает "возможности" или "истины", то, конечно, интен­цию высказывания можно осуществить "только символически"; в со­зерцании и опирающихся на него категориальных функциях она не сможет черпать той полноты, которая составляет ее познавательную ценность. Ей не будет хватать в этом случае, как обычно говорится, "истинного", "подлинного" значения. Позже мы точнее разберем это различие между интендирующим и наполняющим значением».
ва, но и ясно). Только она доводит смысл до бесконечной универсаль­ности и всевременности.
Понятие, которое трудно перевести иначе, как тяжелым, странным и неточным, но давно уже освященным выражением «etat-de-choses» (положение дел).
В ЛИ II 1 § 11 эти темы уже хорошо развиты. Гуссерль пишет, на­пример: «Однако то, что высказывает высказывание, его содержание,

88
ЖакДеррида
Введение                                                                                                 89
сти, абсолютно свободной от какой бы то ни было фак- тичной субъективности. Вот почему образцовый во­прос о начале объективности не мог быть поставлен по поводу языковой идеальности как таковой, но лишь по поводу того, что имеется в виду через и по ту сторону ее. Но поскольку абсолютная идеальная предметность не обретается на τόπος ουράνιος, то из этого следует, что: 1) её освобождение от всякой фактичной субъек­тивности лишь обнажает ее связи де-юре с трансцен­дентальной субъективностью,
2) ее историчность существенна и внутренне ей присуща.
[69] Так обнаруживается во всей своей загадочной глубине пространство трансцендентальной исторично-сти. Только определив и подготовив во всей его специ­фичности трудный доступ к этому пространству, смог Гуссерль поставить историко-трансцендентальный во­прос, который сосредоточивает в себе все беспокойство текста:
«Именно идеальных предметностей, тематических в геометрии, и ка­сается теперь наша проблема: как геометрическая (равно как и всех прочих наук) идеальность из своего изначального внутриличного ис­тока, в котором она представляет собой образования в пространстве сознания души первого изобретателя, достигает своей идеальной объ­ективности?» (НГ368-9).
ким образом, хорошо описывает движение, аналогич­ное тому, которое мы описали выше: наука есть одна из форм культуры, но ее чистая возможность появляется только после редукции всей фактической культуры; так же и здесь, будучи языком и подобно языку, лингвисти­ческая идеальность является одной из форм идеальной
объективности, но ее чистая возможность появляется лишь в результате редукции всякого [68/ языка, и не
только всякого фактического языка, но и языкового факта вообще. Гуссерль и уточняет это в своей абсолют­но решающей фразе:
«Но идеальности геометрических терминов и теорем, теории, - рас-смотренные как чисто языковые образования, - суть не те идеально-ста, которые высказываются в геометрии и выставляются в качестве истины, - [но] идеальные геометрические предметы, положения дел и т.д. Тематическое, то, о чем сказано (его смысл), где бы оно ни было высказано, отличается от высказывания, которое само во время вы-оказывания никогда не бывает и не может быть темой. И здесь явля­ются темой как раз идеальные предметности, а вовсе не те, которые подпадают под понятие языка» (НГ368)84.
Заметим сначала, что в этом предложении смысл вы­сказывания, «тема», «о которой говорится», смешива­ется с самим объектом, что никогда не могло бы полу­читься в случае реальных объектов или «сцепленных» идеальных предметностей. С абсолютной идеальностью объекта, объекта геометрического, который является исключительно и насквозь единством собственного Истинного смысла, мы впервые преодолеваем или вы­свобождаем идеальную, но все еще сцепленную объек­тивность языка. Тем самым мы достигаем объективно-
84
Эта фраза, придающая в этом определении наибольшую и наи­образцовую остроту центральному вопросу НГ, была добавлена Гуссерлем в машинописную распечатку текста, сделанную Фин-ком. Ее нет в версии, опубликованной в 1939 г.
В заключение анализа того же типа Гуссерль писал в ФТЛ: ре­чевые выражения «есть не тематические цели, но тематические указатели» (§ 5, S. 24).
VI
Ответ Гуссерля прям и быстр. Он напоминает удиви­тельный пируэт. Только «посредством языка, в котором она обретает, так сказать, свою языковую плоть» (НГ 369), достигает идеальность объективности. Это, пишет Гуссерль, «нам уже заранёе ясно». Единственным вопросом остается «Quomodo»:

90                                                                                           ЖакДеррида
«Но как языковое воплощение из лишь внутрисубъективного делает образование объективным, таким, что, скажем, геометриче­ское понятие или положение дел действительно становится для всех понятным и значимым в своем идеальном геометрическом смысле, уже в языковом выражении как геометрический дискурс, как геомет­рическое положение?» (НГ369).
Невольно удивишься. С таким терпением вырвав тема­тическую истину «положения дел» из оков языковой идеальности и всех прочих «сцепленных» идеальностей, Гуссерль, кажется, вновь нисходит к языку как к необхо­димой среде и условию возможности абсолютной иде­альной объективности и самой истины, которая не бы­ла бы тем, что она есть без этого введения в историче­ское и интерсубъективное обращение. Не возвращается ли Гуссерль таким образом к языку, к культуре и исто­рии, которые он редуцировал, чтобы дать появиться чистой возможности истины? Не «сцепливает» ли он снова [70] то, что сам описал как абсолютную «свобо­ду», чтобы теперь ввести его в историю? Не будет ли он теперь обязан отменить потихоньку все редукции, что­бы вновь обнаружить реальный текст исторического опыта?
На самом деле, - и в этом состоит, на наш взгляд, самая интересная трудность текста, - Гуссерль пред­принимает как раз прямо противоположное. Его пово-рот к языку, как и его возврат к культуре и истории во-обще, несет в своем конечном осуществлении замысел самой редукции. Само по себе преодоление «сцеплен-ной» идеальности, направленное к теме истины, есть редукция, обнаруживающая независимость истины по отношению ко всякой фактической культуре и всякому фактическому языку вообще. Но опять же дело заклю­чается лишь в том, чтобы обнажить зависимость юри­дическую и трансцендентальную. Несомненно, геомет­рическая истина пребывает по ту сторону всякого част­ного и фактичного языкового подхода как такового, за который бы фактически отвечал всякий субъект, гово-
Введение
91
рящий на определенном языке и принадлежащий к оп­ределенному культурному сообществу. Но объектив­ность этой истины не смогла бы конституироваться без чистой возможности некоторой информации в чистом языке вообще. Без этой чистой и существенной воз-можности любое образование геометрического порядка осталось бы невыразимым и изолированным. В этот момент оно оказалось бы абсолютно сцепленным с пси­хологической жизнью фактичного индивида, фактичного сообщества или даже с определенным моментом в этой жизни. Оно бы не стало ни всевременным, ни общепо­нятным85: оно бы не было тем, что оно есть. Что геомет­рию можно высказать, не есть, следовательно, внешняя и случайная возможность некоего выпадения слова в тело или некоей ошибки в ходе истории. Слово больше не является простым выражением [71] (Ausserung) то-го, что и без него уже было объектом: взятое в своей изначальной: чистоте, оно конституирует объекту оно есть конкретное юридическое условие истины. Парадокс заключается в том, что без того, что выгля­дит как впадение снова в язык — и тем самым в исто­рию, - впадение, которое отчуждает идеальную чис­тоту смысла, он остался бы эмпирическим образова­нием, запертым в качестве факта в психологическую субъективность, в голову изобретателя. Историческое воплощение не сцепляет, а, наоборот, высвобождает трансцендентальное. Следует поэтому переосмыс-лить это последнее понятие.                                         
Тем самым всевременность и универсальная понятность, хотя и будучи конкретны и переживаемы в качестве таковых, оказались лишь редукцией фактичной исторической темпоральности и фактичной географической пространственности. «Сверхвременность» (Ueberzeit-lichkeit) или «безвременность» (Zeitlosigkeit) не определены в своей трансцендентности или в своей негативности иначе, как только по от-ношению к темпоральности мирской и фактичной. Как только эта по­следняя редуцирована, они обретают черты всевременности (Allzëît-lichkeît), конкретного модуса темпоральности вообще.

92
ЖакД,еррида
Введение                                                                                                 93
И, однако, прежде чем быть вспомогательной, консти­туированной и преодоленной тем актом, что направлен на истину смысла, языковая идеальность есть среда, в которую идеальный объект откладывает себя, будто что-то оседающее или складывающее себя. Но в дан­ном случае изначальный акт сдачи на хранение [consig­nation] - это не запись какой-то личной вещи, но про­изводство общего объекта, то есть объекта, изначаль­ный собственник которого экспроприирован. Теперь язык хранит истину, чтобы на неё можно было смотреть
в отнынё ужё не эфемерном свете ее пребывания, а также и для того, чтобы она прирастала. Ибо не может быть никакой истины без этого накопления [thеsaurisation]: оно не только хранит и удерживает истину, но и без него даже невозможно представить никакой истинностный проект и никакую идею бесконечной задачи. Вот поче­му язык - это тот элемент традиции, в котором по ту сторону индивидуальной конечности возможно удер-жание и предварение смысла.
В этом отношении между ранним и поздним мыш­лением Гуссерля так мало разрыва или контраста, что в ЛИ можно найти целые страницы, посвященные суще­ственной функции «Dokumentierung», «духовной телес-ности» языка и высказыванию как осуществлению ис-тинностной интенции, которые можно без изменений вписать в НГ. Это еще более [73] справедливо приме-
Является эта предельная редукция, которая обнару­живает трансцендентальный язык86, революционной внутри гуссерлевского мышления? Опровергает ли предшествующую философию языка этот возврат к говорящему субъекту, конституирующему идеальный объект и, следовательно, абсолютную объектив­ность? М.Мерло-Понти говорил в этой связи о «по­трясающем контрасте» между НГ, с одной стороны, и ЛИ, с другой87. ЛИ были заняты, несомненно, больше тем, что отвечает лишь первой фазе описа­ния в НГ: автономией идеальных конституирован­ных объектов по отношению к языку, тоже консти­туированному. Но дело заключалось прежде всего в том, чтобы в противовес субъективистскому психо­логизму отделить идеальный объект от всякой субъ­ективности и всякого эмпирического языка, которые могли по сути только «затемнить» прозрачные, од­нозначные и объективные значения чистой логики. Но возврат к изначальности говорящего субъекта больше не контрастирует [72] с первым подходом к языку, как «идеализм» ИI контрастировал, как дума­лось, с мнимыми «логицизмом» или «реализмом» ЛИ.
|Речь идет просто о том, чтобы заключить в скобки конституированный язык — то, что Гуссерль продол-жал делать в НГ и в ФТЛ, - чтобы затем обнаружить изначальность конституирующего языка.
Конституировать идеальный объект значит помес­тить его в постоянное распоряжение чистого взгляда.
Так, например, Гуссерль пишет: «Любое теоретическое исследова­ние, хотя оно и не движется исключительно в актах выражения или даже в законченных высказываниях, завершается все же в конце кон­цов в выражениях. Только в этой форме становится истина и, особен­но, теория непреходящим достоянием науки, она становится пись­менно обеспеченным и всегда доступным богатством знания и устрем­ленного вперед исследовательства. Являются ли связи между мышле­нием и языком, равно как и способы проявления законченного сужде­ния в форме высказывания сушностно необходимыми или нет, в лю­бом случае ясно, что суждения, принадлежащие высшей интеллекту­альной, а особенно научной, сфере, едва ли осуществимы без языко­вого выражения» (ЛИ II 1,Еinl. § 2, S. 3-4).
Выражение «трансцендентальный язык», которым мы здесь поль­зуемся, не имеет значения «трансцендентального дискурса». Это по­следнее понятие, которое мы упоминаем выше, использовалось Фин-ком в смысле дискурса, приспособленного для трансцендентального описания. Мы говорим здесь о трансцендентальном языке в той мере, в какой он «конститутивен» по отношению к идеальной объективно­сти и в какой он не смешивается в своей чистой возможности ни с ка­ким эмпирически-фактическим языком.
87 Merleau-Ponty (1952) 91, или то же (1960) 105.

Введение
9?
94
Жак Деррида
нительно к ФТЛ (особ. § 1-5'89) и КМ (§ 4"90). Каждый раз Гуссерль начинает с того, что вырывает мышление за пределы того, чем оно было бы «просто в актах вы­ражения», чтобы уточнить затем, что оно не смогло бы стать «истиной» без этого «представления» и того «сооб­щения другому», о котором шла речь и в ЛИ II (1, Einl. § 3, S. 10).
Ибо признать за языком то, что конституирует аб­солютную идеальную объективность в той же мере, что
выражает ее, разве не означает это объявить или по-вторить в другой форме, что трансцендентальная ин­терсубъективность есть условие объективности? По су­ти, проблема начала геометрии заставляет коснуться и проблем конституирования интерсубъективности и фе­номенологического начала языка. Гуссерль вполне от­дает себе в этом отчет91. Но в НГ он не рискнет на это трудное попятное движение, даже если оно «здесь и об­наруживает себя» (НГ 369). Пока достаточно знать, (ес­ли не как, то хотя бы) что язык и сознание человече­ского сообщества выступают солидарными возможно­стями, [74] уже данными в тот момент, когда возникает возможность науки. Горизонт сообщества предполагает горизонт мира, он отделяется и присоединяет свое единство к единству мира. Разумеется, мир и сообщество означают здесь одну, но бесконечно открытую тоталь­ность возможных опытов, а не этот мир и это сообще­ство, чья фактичность всегда служила для Гуссерля лишь переменным примером. Сознание со-общества в одном и том же мире основывает возможность универ­сального языка. Человечество отныне осознает себя «как непосредственное или опосредованное языковое сооб­щество» (НГ369).
По этому поводу нам нужно отметить три важных
момента:
1. В горизонте этого сознания со-общества «предпоч­тительным является» «зрелое нормальное» человечество, одновременно «и в качестве горизонта человечества, и в качестве языкового сообщества». Тема взрослой нор-
Первые пять параграфов своих ПоНГотовительных размышлений к ФТЛ Гуссерль начинает с проблем языховых. Они неизбежны уже вследствие вплетенности языка в само значение слова Логос. И мыш­ление, и речь участвуют в суждении как мысли (§ 1). Дискурс о речи требует, конечно, немедленных различений (§ 2). Следует различать реально говоримую речь от языка, то есть от «самих слов и высказыва­ний». Первая уникальна, сингулярна, вторые могут быть сколь угодно раз повторены, оставаясь «теми же самыми», причем эта «тажеса-мость» носит чисто языковой, а не какой-то логический характер. Это дает нам право говорить об идеальности языка. Язык обладает той же объективностью, что и предметы духовного или культурного мира, а не просто физической природы. Телесность языка есть телесность ду­ховная. Именно в этой своей духовности значим язык для логиков.
Язык есть, далее (#3), одно из (не единственное!) выражений мысли.
Здесь Гуссерль специально оговаривает, что подразумевает только речь в ее «нормальной функции»: исключается речь попугая или лгуна. Единству такой речи соответствует единство мнения, того, что мнится, имеется в виду, обозначается в речи. Внутри каждого высказанного желания, мнения и т.д. следует различать речь о желании и само жела­ние (то есть мнение, имение в виду желания) и т.д. В § 4 и 5 Гуссерль проясняет рабочее поле логики, выделяя особый теоретический, науч­ный разум и на нем основывающиеся науки, каждая из которых, та­ким образом, уже является в каком-то смысле некоторой логикой. Ма­териалом для дальнейшего анализа послужит смысловая сторона именно научной речи и научных суждений.
Здесь Гуссерль, среди прочего, определяет очевидность через суж­дение. Суждение имеет в виду нечто, что будто бы таково. Согласие судящего акта с содержанием суждения мы называем правильным, справедливым и т.д. суждением. Если суждение осознанно, то мы име­ем дело с очевидностью, точнее, с предикативным ее типом. Если же оно претендует на научность, то оно должно еще и быть ясно выраже­но, зафиксировано и стремиться к абсолютному, то есть абсолютно-недостижимому, обоснованию.
91
Уже в ФТЛ по поводу «идеализирующих предпосылок логики» и связывая проблему конституирования с проблемой выражения, Гус­серль заявил в заключение: «Конститутивная проблема опять расши­ряется, если подумать о том, что исключенное из наших логических рассуждений языковое выражение является для ин­терсубъективного мышления и для интерсубъективности idealiter бы-тийно-верной теории сущностной предпосылкой и вместе с тем влечет за собой идеальную идентифицируемость» (§ 73, S. 166).

96
ЖакДеррида
Введение
97
мальности, которая стала занимать в гуссерлевских анализах все больше и больше места, здесь рассматри­вается как нечто само собой разумеющееся. Не будем на ней настаивать92, несмотря на серьезность проблем, которые она, по-видимому, ставит перед трансценден-тальной философией, а именно: как зрелость и нор-мальность могут дать повод строгой эйдети-ко-трансцендентальной детерминации? Можно ли рас-сматривать взрослую нормальность иначе как эмпири­ческую и фактичную модификацию трансценденталь­ных универсальных норм, в классическом смысле этого слова, от которых всегда зависят другие эмпирические «случаи», — безумие и детство? Но и классическое по­нятие «трансцендентального» Гуссерль переворачивает вплоть до того, что наделяет смыслом идею трансцен­дентальной патологии93. Понятие «предпочтительности» [75] (взрослой нормальности) обозначает здесь предва­рительное вмешательство телоса в эйдос. Чтобы дос­тичь эйдоса человечества и языка, определенные люди и говорящие субъекты - сумасшедшие и дети - не суть хорошие примеры. И это, несомненно, оттого, что они не обладают строго определяемой собственной чистой сущностью. Но если это так, то обладает ли ей взрослая нормальность, которая начинается с концом детства и кончается с рождением безумия? Все дело в том, что выражение взрослой нормальности является здесь не каким-то данным эйдетическим определением, а указа­телем идеальной нормативности, находящейся на гори-
зонте фактически нормальных взрослых. В той мере, в какой мы растем в мире духа и, следовательно, исто­рии, эйдос перестает быть сущностью, чтобы стать нор­мой, а горизонтное понятие постепенно заменяет собой структурное и сущностное.
2. Возможность горизонта универсального языка -опосредованного или непосредственного — рискует столкнуться с существенными трудностями и ограни­чениями. Она прежде всего предполагает разрешенной опасную проблему возможности «чистой грамматики» и «априорных норм» языка, возможность, которая нико­гда не переставала быть для Гуссерля чем-то само собой разумеющимся94. Она предполагает далее, что «все име­ет свои имена или называемо в каком-то более широ­ком смысле, то есть может быть выражено в языке».
Ср. ЛИП, 4. О верности Гуссерля этой теме и о том философском выборе, который им руководил, ср. особ. S.Bachelard (1957) 60-3. [Башляр: Согласно Гуссерлю, априори, которое мы должны выявить в языке, нельзя смешивать с теми общими характеристиками, которые обнаруживаются средствами сравнительной и исторической грамма­тики. Здесь Гуссерль подхватывает идею универсальной грамматики, над которой работал рационализм XVII и XVII веков. Уже возмож­ность вопроса 'как немецкий, латинский, китайский... языки выража­ют множественное число?' или любую другую языковую категорию свидетельствует о правомочности универсальной грамматики. Следует воздерживаться, впрочем, от напрашивающейся критики, чтобы не прийти к суждениям «пристрастным и наивным». В отличие от ЛИ, в ФТЛ выражение 'чистая грамматика' встречается редко. Означает ли это, что Гуссерль отказался от самой ее идеи? С.Башляр полагает, что нет. Действительно, ЛИ приходят к логической тематике после долгих поНГотовительных штудий, для которых опосредующей темой служит язык, тогда как ЛФТ сразу начинает с проблематики подлинно логиче­ской. Но нельзя забывать, что язык в ЛИ является исключительно те­мой опосредующей. В самом 4-ом ЛИ выработка чистой грамматики лишь служит созданию оснований для логики. Во 2-ом издании он уже предлагает заменить выражение 'чистая грамматика' на 'чисто логиче­ская грамматика'. В том же 2-ом издании Гуссерль уточняет, что его интересуют только сферы грамматического априори, входящие в рам­ки собственно логики. Такая тенденция была реакцией Гуссерля на падение интереса к априорной грамматике, характерное для современ­ной лингвистики, увлеченной эмпирическими методами.]
4 — 4432
Мы предпочитаем вернуться к ней в другом месте.
93
В Кризисе кризисный феномен представлен как «болезнь» евро­пейского общества и культуры, болезнь «неестественная» и не под­дающаяся никакому «естественному лечебному искусству». У этой па­тологии есть, кстати, и глубокий этический смысл определенного впа­дения в «пассивность», неспособности сделать себя «ответственным» за смысл в аутентичной деятельности или «реактивации». С точки зре­ния смысла техническая деятельность как таковая, включая и науку, есть пассивность; она есть болезненная лихорадка, припадки бреда.

ЖакДеррида
Введение
99
«...Каждый может обсуждать как объективно сущее то, что налично в окружении его человеческого мира [in der Umwelt seiner Menschheit da ist]» (НГ 369-70). Другими словами, какими бы разнородными ни были сущност­ные структуры различных конституированных языков и культур, перевод в принципе есть задача всегда воз­можная: два нормальных человека всегда априори95 бу­дут обладать сознанием [76] своей общей принадлеж­ности одному и тому же человечеству, живущему в од­ном и том же мире. Языковые различия - и все то, что они за собой влекут, - предстанут им на фоне одного априорного горизонта или структуры: языкового сооб-щества, то есть непосредственной уверенности в том, что они оба суть говорящие субъекты, могущие подвер­гать обозначению только то, что принадлежит горизон­ту их мира как нередуцируемому горизонту, общему их опыту. Из чего вытекает, что они всегда смогут, непо­средственно или нет, сойтись перед лицом cодного и то-го же естественного сущего, которое они всегда будут в состоянии высвободить из-под надстроек и культурных категорий, на нем основанных (fundiert), и единство ко­торого всегда сможет предоставить им последнюю су­дебную инстанцию во всяком недоразумении. Сознанием-того, что находишься перед той же вещью, перед объ­ектом, который воспринимается как таковой96, есть созна-
ние какою-то чистого и докультурного мы. Здесь возвра-щение к до-культуре есть не регрессия к культурной примитивности, а редукция определенной культуры, теоретическая операция, являющаяся одной из наибо­лее высоких форм культуры вообще. Это объективное, чисто естественное сущее принадлежит чувственному миру, который становится первоосновой общения, по-'стоянным шансом переоткрытия языка. Будучи наибо­лее универсальной стихией, наиболее объективно нам явленной и поставляющей сырье для всякого чувствен-ного объекта, сама земля, эта образцовая стихия (она естественным образом более объективна, постоянна, прочна, устойчива и т.д., чем другие стихии и в ка­ком-то более широком смысле включает их в себя) за­кономерно предоставляет почву для [77] первых иде-альностей, а следовательно, для первых абсолютно универсальных и объективных идентичностей, а имен­но счета и геометрии.                                         
Но докультурная чистая природа всегда уже скрыта, закопана. То есть она как предельная возможность ком-муникации есть некий род недоступного под(-земно-го)-идеала [infra-idéal]. Нельзя ли в таком случае ска­зать обратное тому, что сказал Гуссерль? Не являются ли как раз не-коммуникация и недоразумение горизон-том культуры и языка? Бесспорно, недоразумение все-гда является фактичным горизонтом и конечным ука­зателем правильного понимания как своего бесконеч-
95
Хотя все-таки нужно, чтобы они встретились. Речь, таким обра­зом, идет только об априори материальном, а значит, в каком-то смысле случайном.
Это «как таковой» сущностного и объективного единства объекта играет здесь решающую роль. Оно отличает в особенности интерсубъ­ективность человеческую от той, которая устанавливается между жи­вотными, между людьми и животными, детьми и т. п. Все эти конеч­ные сообщества также основываются на чувстве присутствия в одном и том же мире, перед одними и теми же вещами и т.д., но в сознании нe-объективном, не-теоретическом, в таком, которое не обращается к объекту «как таковому», независимому и выступающему полюсом бес-конечной детерминации. В этих низших сообществах тоже может : меть место какая-нибудь специфическая феноменология. Им посвя-
щены важные неизданные фрагменты Гуссерля. [Они были изданы Изо Керном в Гуссерлиане в 1973 г. в тг. 13-15 под единым заголовком К феноменологии интерсубьективности. Здесь Гуссерль рассматривает, в частности, нормальную и аномальную апперцепцию («дети, живот­ные, безумцы» (т. XTV, Приложения XII, XIII), взаимодействие «нор­мальных и аномальных людей» (т. XV, Приложение II), участие ано­мальных людей в конституировании мира (Текст № 10), ступенчатый взаимопереход относительных нормальностей и аномалий (Приложе­ние XIII), первое вчувствование в новорожденного (Приложение XLV), человеческие и животные монады (Приложение XLVII), понимание животных (Текст № 35).]

100
ЖакДеррида
Введение
ного полюса. Но хотя этот последний необходим, чтобы язык мог состояться, не есть ли конечность нечто су­щественное, то, никогда не может быть радикально прёодолено?
Тем более, что абсолютная переводимость приос­тановится, как только означаемое будет невозможно перевести, прямо или косвенно, в модель объектив­ного и чувственного сущего. Все измерения языка, неподдающиеся этой абсолютной переводимости, останутся отмеченными эмпирической субъективно-стью, индивидуальной или общественной. Моделью языка является для Гуссерля объективный язык нау­ки. Язык поэтический, чьими значениями не явля­ются объекты, не обладает в его глазах трансценден­тальной ценностью. Это не имело бы никаких по­следствий внутри гуссерлевского мышления, если бы оно не представляло собой и углубления субъектив­ности. Однако именно субъективность вообще, как эмпирическая, так и трансцендентальная, уже очень рано показалась ему недоступной языку прямому, однозначному и строгому. Фундаментальная субъек-тивность невыразима. Уже в ФВСВ по поводу пре­дельной идентичности конститутивного потока им­манентного времени и абсолютной субъективности, Гуссерль приходит к выводу: «Для всего этого нам не хватаёт названий»97. И в [78] неизданных рукописях группы С о прото-темпоральности он задается во­просом о том, не выходит ли дообъективная темпо-_ ральность, дотемпоральность (Vorzeit) за                                   пределы
всякого дискурса (unsagbar) для «феноменологизирую-
§ 36, S. 75 [русск. изд., с. 79]. Ср. в том же смысле тонкий анализ в ЛИ, посвященный выражениям, «лишенным объективного смысла», гаким, как личные местоимения, которые непосредственно «указыва­ют», но не дают предмета для созерцания. «Слово Я не в силах само по себе вызвать особого представления о Я, которое определяло бы его иачение в некоей данной речи. Не то со словом Лев, способным само то себе вызывать представление о льве» (ЛИ II 1, § 26, S. 83).
щего Я»98. Таким образом, язык, традиция и история суть только в той мере, в какой они выходят на поверхность.
3. Мир как бесконечный горизонт всякого возмож­ного опыта является, следовательно, «вселенной объек­тов, выразимой на языке в своем бытии и так-бытии» (НГ 370). Таким образом проясняется значение мира как горизонта, то есть как общего места, открытого бесконечности, горизонта всего, что может нам встре­титься, перед нами и для нас. Перед нами и для нас, значит, в качестве данного объекта. Значит, мир прин­ципиально определим дательным'99 и горизонтальным измерением воспринятого-взглядом-бытия, объект ко­торого всегда должен быть способным оказаться теоре­мой. Своей образцовостью геометрия обязана, несо­мненно, тому обстоятельству, что она, материальная «абстрактная» наука, занимается пространственностью тел (которая есть не что иное, как одна из эйдетических составляющих тел), то есть тем, что придает смысл по­нятию горизонта и объекта. Несмотря на все вдохнов­ляющие феноменологию противоборствующие моти­вы, преимущество, которым она наделяет пространст­во, во многих отношениях примечательно. Оно свиде­тельствует о той «объективистской» тенденции, с кото­рой Гуссерль так энергично борется и которая является при всем при том фазой, необходимым, а значит, и не
[Рукопись] С13/11, S. 9, датированная 1934 годом.
*99
Мотив данности (Gegebenheit), интересовавший после Гуссерля Хайдеггера, Сартра, Левинаса, получит весь свой размах в последую­щих произведениях Деррида, от Голоса и феномена вплоть до послед­них, а также у других исследователей, прежде всего у Ж.-Л .Мариона, придавшего этой проблематике теологическое измерение. Контекст темы, как он намечен у Гуссерля, лежит в поиске необъективирующей рациональности, в актуализации момента откровения, возможного при условии пассивности (пассивный синтез) и отказа от репрезента­ции. Идеальность, суть которой только и состоит в чистой данности, может быть дана и фактически только через обнаружение трансцен­дентного в имманентном (по знаменитой и много обсуждавшейся во французской феноменологии формуле Гуссерля).

102
Жак Деррида
Введение
поддающимся редукции движением мысли. Это напря­жение между объективизмом и трансцендентальным мотивом, так замечательно описанное в Кризисе, при­дает феноменологии свой глубокий ритм. Проблема геометрии в этом отношении весьма показательна.
Действительно, геометрия есть наука о том, что - в тех объектах, которые Земля, наше общее место, /797 может поставлять до бесконечности, — есть абсолютно объективно, о пространственности как поле согласия с другими людьми100. Но если объективная наука о зем­ных вещах возможна, то объективная наука о Земле как таковой, о почве и основании всех предметов, так же радикально невозможна как наука о трансценденталь­ной субъективности. Трансцендентальная Земля не есть предмет и никогда не сможет им стать; и возможность геометрии строго дополнительна невозможности того, i что можно назвать «гео-логией», объективной наукой о
самой Земле. В этом заключается смысл того фраг­мента101, который, скорее, редуцирует, чем [81] «от-
Этот фрагмент, озаглавленный «Фундаментальные исследования феноменологического истока пространственной природы» (Grund­legende Untersuchungen zum phänomenologischen Ursprung der räumlichen Natur), датирован маем 1934 г. и был опубликован в Farber (1935) 307-25. С точки зрения науки о пространстве, он намечает движение, аналогичное развитому в НГ, но направленное, скорее, в сторону ки­нематики. То есть он дополняет НГ, хотя здесь Гуссерль и уточнил, что для него геометрия есть лишь название для всей математики чис­той пространство-временности.
Этот текст, очень непосредственный и мало отредактированный, представлен как предисловие к «науке о начале пространственности», «телесности», «природы в смысле естественных наук», к «Трансцен­дентальной теории познания в естественных науках». Сначала Гус­серль задается вопросом о смысле мира в бесконечном открытии моей среды, границы которой я всегда могу преодолеть. Определенным представлениям, будь то «негров» или «греков», о мире он противо­поставляет коперниковское «Мы, коперниканцы, мы, люди Нового времени, говорим: Земля еще не "вся природа", она лишь звезда в бес­конечной Вселенной. Земля есть шарообразное тело, в своей целост­ности воспринимаемое, конечно, не сразу и не одним человеком, а в примордиальном синтезе как единство отдельных взаимосвязанных опытов. И все-таки тело! Пусть оно и является для нас почвой опыт­ного восприятия всех тел в опытном генезисе нашего представления о мире» (р. 308).
Затем Гуссерль «редуцирует» коперниковский тезис, выявляя в ка­честве его трансцендентальной предпосылки достоверность некоей Земли как источника любой кинетической объективной определенно­сти. Речь идет о том, чтобы обнаружить [букв, 'выкопать'] Землю, об­нажить изначальную почву, погребенную под осадочными завалами научной культуры и объективизма.                                                       
Ибо Земля не может стать подвижным телом: «Движение осущест­вляется на Земле или по Земле, от нее, к ней. Сама Земля в ее изна­чально представленном виде не движется и не покоится; только по от­ношению к ней покой и движение впервые обретают смысл. Лишь за­тем Земля «движется» или покоится, - как и все небесные тела, и она в качестве одного из них» (р. 309).                                                             
Земля есть последнее основание нашей Mitmenschheit, поскольку. "она для всех одна и та же, на ней, в ней, над ней те же тела, на ней об-
ретающиеся - "на ней" и т.д. те же телесные (leiblichen) субъекты,
субъекты тел (von Leibern), которые для всех суть тела в некотором из-мененном смысле. Но для всех нас Земля есть почва, а не тело в пол­ном смысле этого слова" (р. 315).                                                 
О теме «наша Земля» как «жизненный мир в широком смысле этого слова» для человечества, живущего одним сообществом, где можно «понять друг друга» в общении, которое должно называть и во­обще проходить через относящиеся к нашей Земле вещи, см. ОС § 38, S. 188-94. Этот параграф, вдохновленный теми же идеями, что и цити­руемый ниже фрагмент о Земле, благодаря своей разработанности прекрасно поясняет разбираемый нами фрагмент. Единство Земли здесь основывается на единстве и единичности темпоральности, «ба­зисной формы», «формы всех форм». [Воспоминания, которыми де­лится со мной другой человек, относятся к происходившему в другой среде, другой стране и эпохе, но, однако, все в том же объективном мире, в котором мы и сейчас находимся. Этот жизненный мир - Гус-
серль употребляет здесь этот термин в максимально широком смысле - можно назвать нашей Землей или человечеством, состоящим в сообществе возможного взаимопонимания. Единство жизненного мира гарантировано его привязкой к о6ъективному времени, ко време-
ни дающему, в которое встроены все данные времена. Это единое время есть единственная форма всякой индивидуальной предметности. Лю­бые восприятия, любой опыт друг друга понимающих индивидов сто­ит во временном сцеплении, временной взаимосвязи, укорененной в едином времени, конституированном в их индивидуальных временах. (Заметим, что такой строгий, почти физикалистский объективизм до­вольно неожидан для текста, практически современного Кризису.)]

Жакдеррида
Введение
Если возможность языка уже дана геометру-первоучреди-телю, то достаточно, чтобы этот последний произвел в са­мом себе идентичность и идеальное постоянство како­го-то объекта, чтобы быть способным сообщить его. Пре­жде чем состояться между многими лицами, опознание и [82] сообщение «того же самого» [du «même»] происходит внутри индивидуального сознания: после живой и прехо­дящей очевидности, после затухания конечной и пассив­ной ретенции, смысл может быть воспроизведен как «тот же самый» в деятельности припоминания; он не возвра­щается в ничто103. Именно в этом обретении идентичности заявляет о себе в эгологическом субъекте идеальность во­обще и как таковая. Следовательно, лишь позже попадает в сферу интереса вопрос, чту именно делает из этой иде­альности идеальность геометрическую. Этот порядок опи­сания будет соблюден, а пока определим условия идеаль­ности в интерсубъективном сообществе.
Прежде чем стать идеальностью идентичного объекта для других субъектов, смысл дёлается таковым для дру­гих моментов в жизни того же самого субъекта. Интер­субъективность есть, таким образом, в некотором роде неэмпирическое отношение меня со мной, моего тепе­решнего настоящего с другими настоящими как тако­выми, то есть как с другими и как с настоящими (как с прошедшими настоящими), одного абсолютного нача­ла с другими абсолютными началами, которые остают­ся моими, несмотря на их радикальную другость. Именно благодаря этой циркуляции изначальных абсо­лютов та же самая вещь может мыслиться через абсо­лютно другие моменты и акты. От этого мы переходим к последнему шагу: [83] к уникальной и сущностной форме темпорализации. Самой своей диалектикой аб-солютная изначадьность Живого Настоящего позволя ет редукцию всякой другости, не отрицая ее; она кон ституирует другое как другое в себе и то же самое как то
-------------                                  104
же самое в другом .
Этот процесс обстоятельно описан в ФВСВ, И1 и в ФТЛ. Что ка­сается перехода от пассивного удержания к воспоминанию, или к дея­тельности по припоминанию, перехода, «производящего» чистую иде­альность и выявляющего другие абсолютные начала как таковые, то Гуссерль всегда описывает его как уже данную сущностную возмож­ность, как структурную способность, источник которой никогда не был проблематизирован. Быть может, он никогда не был проблемати-зирован никакой феноменологией, потому что он смешивается с воз­можностью самой феноменологии. Этот переход в своей «фактично­сти» является одновременно и переходом от низших форм природы и жизни к сознанию. Он может быть и тематическим местом того, что сегодня называют «преодолением». Здесь феноменология была бы «преодолена» или завершена философией интерпретативной. Именно так Тран-Дук-Тао после замечательной интерпретации феноменоло­гии разворачивает «диалектику реального движения», отталкиваясь от понятий удержания и воспроизведения и от трудностей, которые они вызывают у феноменологии, которая, впрочем, единственная, способ­на придать им строгий смысл. [Деррида иронизирует здесь, как и в других местах, над способом критики, приписывающем определенной философии трудности (или даже неспособность) анализа тех предмет-ностей, которые, однако, были произведены, «открыты» и получили смысл (например, в качестве операциональных понятий) именно в данной философии.]
104 Возможность конституирования внутри уникальной и нередуци- i руемой формы Живого Настоящего, неизменного в себе и всегда ино-П в своем «содержании», другого теперь и на его основе другого здесь, другого абсолютного начала в моем абсолютно абсолютном начале, эта возможность представлена Гуссерлем в другом месте как корень ин­терсубъективности. В КМ эта диалектика темпорализации упомянута лишь как аналогичный пример диалектики интерсубъективности. Что­бы пояснить необычайное конституирование «другой монады в моей», Гуссерль ссылается на темпорализацию, говоря при этом о «поучи­тельном сравнении» (§ 52).
Но в неизданных рукописях он, кажется, идет дальше: «Urhyle» [прапочва], то есть временнбя гиле, определена здесь как «чужое мне ядро» (Ichfremde Kern). Cf. группу С 6 (август 1930 г., S. 5). О значении понятия «чужое мне», «первое чужое мне само по себе» [an sich ersten Fremden] или «первое «Не-Я» [erstes «Nicht-Ich»] в конституировании другого я, см. особ. КМ§ 48-9.
До-объективная и до-точная темпоральность, которой предстояло стать главной темой трансцендентальной эстетики, задуманной Гус­серлем (см. особ. ФТЛ Schlusswort и КМ § 61), оказывается, следова­тельно, корнем трансцендентальной интерсубъективности. [ФТЛ: транс­цендентальная эстетика, получившая имя по аналогии с кантианской

Введение
109
VII
«Важной функцией письменного, фиксирующего языкового выраже­ния является то, что оно делает возможным сообщения без непосред­ственного или опосредованного личного обращения, что оно есть, так сказать, виртуальное сообщение» (НГ 371).
Ценность этой виртуальности все же двусмысленна: в то же самое время она создает возможность для пассив­ности, забвения и всех кризисных феноменов.
Будучи далека от того, чтобы вновь низвести в ре­альную историю ту истину, которую мы только что о ней получили, скриптуральная пространство-времен-ность, - изначальность которой ещё предстоит опре-делить, - довершает и освящает существование некоей чистой трансцендентальной историчности. Без оконча­тельной объективации, возможность которой создается письмом, любой язык остался бы пленником фактич­ной и наличной интенциональности какого-нибудь го­ворящего субъекта или какого-нибудь сообщества го­ворящих субъектов. Абсолютно виртуализируя диалог, письмо создает определённого рода автономное транс­цендентальное поле, в котором может и не быть ника-кого наличного субъекта.
По поводу общего значения εποχή Ж.Ипполит указывает на возможность некоторого «трансценден­тального поля без субъекта», в котором «выполня­лись бы условия субъективности, и в котором субъ­ект [85] конституировался бы исходя из трансцен­дентального поля»105. Совершенно ясно, что письмо как место абсолютно постоянных идеальных пред-метностей, а значит, и абсолютной объективности, конституирует такое трансцендентальное поле и что именно отталкиваясь от него или его возможности может полностью возвестить о себе и проявиться трансцендентальная субъективность.
Остается сделать решающий жест. Говорящий субъект, в узком смысле этого слова, абсолютно не способен в одиночку учредить идеальную объективность смысла. Коммуникации устной, то есть наличной, непосредст­венной и синхронной, между перво-геометрами недос­таточно, чтобы придать идеальным предметностям «по­жизненное бытие» и «извечное наличие», благодаря кото­рому они смогут «устойчиво существовать также и то­гда, когда первооткрыватель и его товарищи не вступа­ют в актуальный контакт или вообще [84] уже умерли». Чтобы быть абсолютно идеальным, объекту недоста­точно быть абсолютно свободным от любых связей с на­личной субъективностью вообще, то есть пребывать, «даже если его никто с очевидностью и не осуществил» (НГ371). Устная речь освободила объект от индивиду­альной субъективности, но она оставила его сцеплен­ным со своим началом и с синхронией обмена внутри учреждающего сообщества.
Именно возможность письма обеспечит абсолютную традиционализацию объекта, его абсолютную идеаль-ную объективность, то есть чистоту его отношения с универсальной трансцендентальной субъективностью; обеспечит, освобождая смысл от его наличной очевид­ности для реального субъекта и от наличного обраще­ния внутри определенного сообщества.
(впрочем, гораздо более узкой), будет занята эйдетической проблемой возможного мира как мира "чистого опыта", в "высшем" смысле предшествующего всем наукам. Речь идет об эйдетическом описании универсальных априори, без которых невозможно конституирование единства предметов и единства природы вообще как пассивно-синте­тического единства.] В идентичности конкретной и универсальной формы Живого Настоящего все эго могут встретиться, узнать и понять друг друга по ту сторону всех возможных различий. В ОС «время как... форма чувственности» описывается как «основа» «необходимой взаи­мосвязи интенциональных объектов всех восприятий и позиционных представлений Я и сообщества Я» (§ 38, S. 188).
Мы ссылаемся здесь на выступление Ж.Ипполита во время пре­ний по докладу П. ван Бреда о «феноменологической редукции», Husserl (1959) 323.

по
Жак Деррида
Введение                                                                                     ш-
шению к идеальной объективности: она представляет собой условие sine qua nоn ее внутреннего завершения. Пока идеальная объективность не запечатлена, или, скорее, не может быть запечатлена в мире, пока она не может воплотиться во что-то большее (в чистоте своего смысла), чем сигнал или одеяние, она еще не вполне конституирована. Акт письма есть, таким образом, наивысшая возможность всякого «конституирования». Именно этим измеряется трансцендентальная глубина
его историчности.
' В своей прекрасной версии НГ Э.Финк пишет по поводу слова, то, что тем более относится к письму:
«В чувственном воплощении происходит «локализация» и «темпорали-зация» того, что в своем бытийственном смысле не-локально и не-темпорально» (р. 210).
Такая формулировка примечательно заостряет за­труднение и обнаруживает необычайное достоинство языка. Она хорошо передает настойчивое усилие Гус­серля не упустить идеальность тематического смысла и
_                   106
слова в их отношении к лингвистическому событию .
Но все это можно сказать, только исходя из интенцио-нального анализа, видящего в письме лишь чистый от­чет обосновывающему письмо сознанию, а не его, письма, фактичность как таковую, становящуюся, бу­дучи предоставлена самой себе, совершенно несущест­венной. Ибо это отсутствие субъективности в транс­цендентальном поле, отсутствие, возможность которо­го высвобождает абсолютную объективность, может быть лишь отсутствием фактичным, даже если оно от­далило бы на веки вечные всю совокупность реальных субъектов. Поле письма оригинально тем, что может обойтись, в своем смысле, без любого актуального чте­ния вообще. Но если нет чистой юридической возмож­ности быть понятным трансцендентальному субъекту вообще, если чистые отношения зависимости по отно­шению к писателю и читателю вообще не проявляются в тексте, если его не навещает виртуальная интенцио-нальность, тогда поле письма в своем бездушии стано­вится хаотической буквальностью, чувственной замут-ненностью мертвого знака, то есть оно оказывается ли­шенным своей трансцендентальной функции. Молча­ние доисторических тайн и захороненных цивилиза­ций, погребение утраченных намерений и хранимых секретов, нечитабельность вычеканенных надписей об­наруживают трансцендентальный смысл смерти в том, что объединяет ее с абсолютом интенционального пра­ва в самый момент его поражения.
Имея в виду именно юридическую чистоту этого ин­тенционального одушевления, Гуссерль говорит о лин­гвистическом или графическом теле как о плоти, о соб­ственно теле (Leib), или некоей духовной телесности (geistige Leiblichkeit) (ФТЛ§ 2, S. 19). [86] Отныне пись-мо уже не просто мирское и мнемотехническое подспо-рье какой-то истины, чей бытийственный смысл мог бы обойтись и вовсе без всякой записи. Возможность или необходимость воплощения в какой-нибудь гра-фии уже не только не внешня и не фактична по отно-
106
Странность этого чувственного воплощения - это и странность наделенности слова смыслом, и странность употребления hiс et nunc идеальности слова. В первом случае воплощение есть, по крайней мере, вписывание абсолютно «свободной» и объективной идеальности (гео­метрической истины, например) в «связанную» идеальность слова, или вообще идеальности более свободной в идеальность менее свобод­ную. Во втором случав имеет место воплощение необходимо связан­ной идеальности, а именно, идеальности слова внутри языка, в реаль­но-чувственное событие. Но это последнее воплощение осуществля­ется еще и через другой этаж опосредованной идеальности, который Гуссерль прямо не описывает, но который, как нам кажется, можно локализовать, опираясь на строго гуссерлевские понятия. Речь идет об идеальности смутных форм и морфологических типов (нам еще пред­ставится случай уточнить это понятие), свойственных телесности гра­фических и голосовых знаков. Их формы должны обладать известной идентичностью, которая напрашивается и узнается всякий раз в чис­той чувственной фактичности языка. Без этой идеальной идентично­сти (например, идентичности букв и фонем), всегда имеемой в виду и

Же* ]\крриоа
введение
/87/ Но не дает ли она понять, что языковое воплоще­ние внешне бытийному смыслу идеальной объективно­сти? что оно с ним «случается» или в него «привходит» каким-то довеском? Не наводит ли она на мысль, что идеальная объективность как таковая во всей своей полноте конституируется до и независимо от своего во­площения или, скорее, до и независимо от своей вопло-щаемости?
Гуссерль, однако, настаивает: пока истину нельзя сказать и написать, она не может быть полностью объ­ективной, то есть идеальной, понятной всем и неогра­ниченно долговечной. Поскольку эта долговечность со­ставляет даже сам ее смысл, условия ее долгожизненно-сти переплетены с условиями ее жизненности. Несо­мненно, идеальные объективность и идентичность ис­тины никогда не зависят от того или иного фактиче­ского языкового воплощения, и она остается «свобод­ной» по отношению ко всякой языковой фактичности. Но эта свобода как раз возможна, лишь начиная с того момента, когда истина вообще может быть сказана или написана, то есть при условии, что она это может. Парадоксальным образом, именно графическая воз-
можность [88] позволяет идеальности окончательно ос­вободиться. Можно, таким образом, почти перевернуть термины в формуле Э.Финка: не-пространство-вре-менность случается со смыслом только благодаря его языковой воплощаемости.
То, что идеальная объективность радикально неза­висима от чувственной пространство-временности, по­скольку она сущностно способна оформить тело речи и письма и зависит от чистой языковой интенции, это предписывает коммуникации, а следовательно, и чис-той традиции и чистой истории, некоторую изначаль-но-подлинную [originale] пространство-временность, ускользающую от альтернативы чувственного и интел­лигибельного, эмпирического и метаэмпирического. С этих пор истина уже не может считаться просто со­сланной в исходное событие языка. Ее историческое место обитания удостоверяет это так же, как архи-до-кумент удостоверяет, что он является хранителем не­которой интенции, что он отсылает, не искажая, к пер­воначальному и подлинному акту, то есть к достоверно­му акту, в гуссерлевском смысле этого слова, ибо он ус­танавливает истинностную ценность, берет на себя от­ветственность за нее и может воззвать к универсально­сти свидетельства.
Гуссерль указывает, таким образом, направление оп­ределенной феноменологии письменного, которую можно было бы специфицировать в описании книги как единства сцепления означений; это единство может быть в большей или меньшей степени идеальным и не­обходимым, а значит, и универсальным, сообразно смысловому содержанию книги107; сама ее идеальность
приближаемой, никакой чувственный язык был бы невозможен как язык, он был бы непонятен и не смог бы направляться на высшие иде­альности. Естественно, эта морфологическая идеальность еще более «связана», чем идеальность слова. Точное место собственно реализую­щего воплощения в его предельном моменте есть союз чувственной формы и чувственной материи, пересеченный языковой интенцией, ко­торая нацелена, явно или неявно, на идеальность более высокого по­рядка. Языковое воплощение и конституирование письменного про­странства предполагает, таким образом, все более тесное «сцепление» идеальности с реальностью посредством серии все менее и менее иде­альных опосредовании и в синтетическом единстве интенции [visee]. Этот интенциональный синтез есть беспрерывное движение вперед-назад, занятое тем, чтобы связать идеальность смысла и освободить реальность знака, причем каждая из этих операций проникнута смыс­лом другой, которая либо только заявляет о себе, либо еще удержива­ется. Таким образом, идеальность смысла освобождается при помощи языка в самом движении своего «сцепления».
107 Гуссерль различает в НГ между литературой в широком смысле, местом всякого письменного дискурса, и литературой как словесным искусством. Гуссерль часто выбирает литературное произведение в ка­честве меры для анализа идеальности культурных предметностей. Идеальную идентичность произведения невозможно смешать с его чувственными воплощениями. Отнюдь не в них она черпает свою ин-

114
ЖакДеррида
Введение
115
дивидуальную идентичность. Начало идентичности, кстати, является как раз тем критерием, который позволяет различить между реальным и идеальным. Гуссерль пишет в ОС § 65, S. 319: «Мы называем реаль­ным в особом смысле все то, что по своему смыслу сущностно индивидуируется соообразно своему пространственно-временному положению, ирреальным же всякую определенность, которая хотя по своему пространственно-вре­менному проявлению и коренится в специфически реальном, все же может выступать в различных реальностях как идентичная -а не просто одинаковая».
Таким образом можно прояснить отношения между идеальностью и реальностью во всех культурных предметностях и прежде всего во всех искусствах. Так, «гетевский Фауст... возникает в сколь угодно многочисленных реальных книгах («книга» как произведенная челове­ком и предназначенная для чтения: уже вовсе не предметное, а смы­словое определение!), которые называются экземплярами Фауста. Этот духовный смысл, который задает произведение искусства, духов­ное образование как таковое, хотя и «воплощен» в реальном мире, но в воплощении не индивидуализирован. Или: один и тот же геометриче­ский тезис можно произносить сколь угодно часто, всякое реальное его высказывание будет иметь тот же самый смысл...» (там же, S. 319-20).
Но как определить идеальность такого произведения, которое об­ладает лишь одним пространственно-временным воплощением, с ко­торым связана его самоизначальная индивидуализация? Как выявить его идеальность путем варьирования фактичных экземпляров, по­скольку эти последние могут лишь имитировать фактичность, но не выражать или «указывать» идеальный смысл? Словом, как быть с иде­альностью пластических искусств, архитектуры, музыки, чей случай еще более сомнителен? Хотя выступающее здесь повторение и иной природы, требующей в каждом данном случае соответствующего осто­рожного анализа, оно не становится от этого менее возможным в принципе и фактически и выявляет, таким образом, неоспоримую иде­альность: «Идеальный предмет может обладать, конечно, подобно ра­фаэлевской Мадонне, фактически только одной лишь мирскостыо (Weltlichkeit) и фактически не может быть повторен с достаточной то­ждественностью (полного идеального содержания). Но этот идеал принципиально может быть повторен, точно как гетевский Фауст» (там же, S. 320).
Таким образом, начиная с первого же восприятия пластического художественного произведения как такового, чья идеальная ценность
не только может быть более или менее [89] «сцеплен­ной» с фактичностью, но и быть таковой сообразно раз­личным и вполне оригинальным формам и модально­стям. Более того, отношение между «экземплярами» и архетипическим единством, бесспорно, отличается от всех других воспроизведений других культурных образо­ваний, особенно несловесных искусств. Наконец, объем и долговечность книги не есть ни чисто чувственные фе­номены, ни чисто умопостигаемые ноумены. Их специ­фичность представляется нередуцируемой. /90/ ГБашляр называет это «бытие книги», эту «напечатанную ин­станцию мысли», «язык» которой «неестествен», «биб-лиоменом» (1951) 6-7.
Уже в ЛИ Гуссерль признал важность и трудно ана­лизируемое значение той среды письма, которую он бо­лее непосредственно проясняет в НГ08. Трудность ее
изначально и неразрывно укоренена в событии, существует некий род непосредственной редукции фактичности, которая затем позволяет нейтрализовать необходимое несовершенство воспроизведений. Здесь не место продолжать анализ эстетического восприятия и идеальности. Гуссерль удовлетворяется тем, что локализует область исследования и определяет ее предварительные необходимые различения. Он предла­гает сходные различения в культурной сфере политического и пытает­ся выявить одновременно идеальность конституирования государства, например, государственной воли, и первоначальность его «сцепления» с фактичностью территории, нации и т.д., внутри которых она может бесконечно повторяться в идеальности своего значения (там же, S. 320-1).
108
Ср. ЛИ I, § 6 S. 12. «Объективным содержанием наука обладает только в своей литературе, только в форме письменных произведений обладает она своим собственным, хотя и многообразно связанным с человеком и его интеллектуальной деятельностью, бытием; именно в этой форме она передается через тысячелетия и переживает индиви­дов, поколения и народы. Она представляет, таким образом, сумму внешних приспособлений, способных, подобно тому как они возникли из познавательных актов многих лиц, вновь перейти в такие же акты бессчетного числа индивидов, легко понятным, но не описуемым в двух словах образом». На этом уровне анализа, направленного прежде всего на выявление объективной автономии значений, речь идет, ко­нечно, о *внешних приспособлениях»: чувственных образцах, от которых

116
ЖакДеррида
Введение
117
описания обусловлена тем, что письмо выявляет и за­вершает двойственность всякого языка. Движение су­щественной и конституирующей воплощаемости явля­ется также и местом фактичного и необязательного во­площения всякого абсолютно идеального объекта, то есть истины; истина, наоборот, имеет своим истоком чистое право на слово и письмо, но, раз конституиро-вавшись, она в свою очередь обусловливает выражение как эмпирический факт. Она зависит от чистой воз­можности говорения и писания, но она независима от сказанного и написанного как они существуют в мире. Поэтому если из-за своего языка, через язык, истина страдает некоторой непрочностью, то ее закат будет, ско­рее, нисхождением внутрь языка, чем впадением в язык.
В самом деле, как только, как ему и положено, смысл собирается в знаке109, знак становится мирским и незащищенным пристанищем [91] непомысленной истины. Мы убедились: именно то, что эта истина мо­жет пребывать, не будучи помысленной_в действитель-ности или фактически, именно что радикально и осво-бождает ее от любой эмпирической субъективности, от любой фактичной жизни, от любого реального мира. В то же время обобществление [l'etre-en-communaute; Vergemeinschaftung] человечества «поднимается на но­вую ступень» (НГ371): оно может и в самом деле пред-
стать [s'apparaitre110] трансцендентальным сообществом. Аутентичный акт письма есть трансцендентальная ре­дукция, осуществляемая нами и по направлению к нам. Но поскольку, чтобы избежать мирскости, смысл дол­жен сначала быть в состоянии быть собранным в мире и отложиться в чувственной пространство-временно­сти, ему приходится подвергнуть опасности свою чис­тую интенциональную идеальность, то есть свой ис­тинностный смысл. Здесь мы видим, как в философии, противостоявшей, по крайней мере, некоторыми свои­ми мотивами, эмпиризму, возникает возможность, ко­торая до сих пор ассоциировалась лишь с эмпиризмом и не-философией: а именно, возможность исчезновения истины. Мы нарочно употребляем здесь двусмысленное слово 'исчезновение' [disparition]. Исчезающее уничто­жается, но и перестает, временно или вовсе, появляться фактически, не будучи, тем не менее, затронутым в сво­ем бытии или в своем бытийственном смысле. Опреде-лить смысл этого «исчезновения» истины — такой была труднейшая из задач, поставленных НГ и всей гуссер-левской философией истории. Нам показалось невоз­можным, кстати, найти у Гуссерля недвусмысленный ответ на вопрос, который лишь возвращает вопрос са­мой феноменологии: каков смысл явления? Двусмыс­ленность эта демонстрйрует одновременно, насколько автор Кризиса остался чужд истории, неспособен при­нять ее фундаментально всерьез, и в то же время до ка­кой степени он пытается уважать изначальное значе­ние и возможность [92] историчности и, на самом деле, глубоко в них проникает.                                     
Какова же эта возможность исчезновения?
1. Прежде всего, отметем гипотезу некоей смерти смысла вообще внутри индивидуального сознания.
не зависит ни смысловая идеальность, ни ясная интенция сознания. Но это не запрещает и ни в чем не противоречит более поздней теме письма как внутренней возможности и внутреннего условия актов объ­ективного познания. НГ сохранит обе эти темы. Мы попробуем здесь прояснить эту трудность.
109 ..
Мы используем это слово в широком смысле знака-означающего, или «знака-выражения» (графического или голосового), в том его зна­чении, которое придал ему Гуссерль, противопоставив ему знак «ука­зательный» (ЛИIII § 1-5, S. 23-31). Можно было бы, исходя из этого различения, интерпретировать феномен кризиса, - всегда отсылающе­го у Гуссерля к болезни языка, - как деградацию знака-выражения до знака-указателя, «ясной» (klar) интенции [visee] к пустому символу.
Неологизм. Вероятный нюанс: являться, но вместе с тем и ка­заться самому себе, иметь представление о себе, но, возможно, иллюзорное.

11R
Жак Jj,epjmdu
Введение
119
Гуссерль уточняет в НГ и других работах111, что если смысл хоть раз появился в эгологическом сознании, то его полное уничтожение становится невозможным. Угасание ретенций [прежних] ретенций не отправляет в небытие сохраненный в виде осадочного габитуса смысл, чья дремлющая потенциальность в принципе может быть воскрешена. «Так называемое бессознатель­ное» и «универсальное подполье», где откладывается смысл, являются «не чем иным, как феноменологическим ничто..., но и пограничным модусом сознания»111. Ясно, что в анализе такого типа, который уже тяготится гру­зом изрядных затруднений, Гуссерль заботится только о долговечности и виртуальном присутствии смысла внутри монадического субъекта, а не об абсолютно идеальной
объективности смысла, которую речь и письмо отвое­вали у этой субъективности. Однако как раз истин­ность этой объективности и чувствует себя в мире в опасности. Глубина забвения пролегает таким образом, в пространствах интёрсубъективности и в промежутках между сообществами. Забвение естъ категория истори­ческая113.
2. Графический знак, этот залог объективности, мо­жет испортиться и фактически. Угроза внутренне при­суща фактичной мирскости самой записи, и ничто не может раз и навсегда от нее уберечь. В [93] этом случае можно было бы сперва подумать, что поскольку смысл не выступает для Гуссерля чем-то самим по себе или ка­кой-то чисто духовной внутренней сущностью, но це->ликом и полностью «объектом», то забвение, вызванное разрушением знака-хранителя объективности, не про­шло бы, как в каком-нибудь «платонизме» или «бергсо-низме», лишь по поверхности смысла, не затронув его. Забвение не только скрыло бы этот смысл, оно бы его уничтожило в свойственном ему особом бытии-в-мире, которому была вверена его объективность. Ибо Гус-серль ясно говорит: именно в той мере, в какой знаки могут быть воспринят» всеми в их телесности, именно в той мере, в какой тела и телесные формы уже всегда находятся в интерсубъективном горизонте, в них мож­но заложить смысл и сделать его совместным. Телес-ная внешность, бесспорно, не образует знак как тако­вой, но в некотором смысле, который еще предстоит прояснить, она для него необходима.                       
Кстати, предположение о таком фактичном разру­шении нисколько не интересует Гуссерля. Вполне при-
В И1, ОС и прежде всего в ФТЛ, в терминах, буквально воспроиз­веденных в НГ (см. особ. Приложение II, § 2с, S. 279-80 [Ко всякому переживанию необходимым образом примыкает удерживающее созна­ние. Оно изначально видоизменяет это переживание, но вместе с тем создает возможность для формирования устойчивого предмета созна­ния вообще. Варьирующее удержание имеет, конечно, свои сущност-но-соразмерные границы, по ту сторону которых удержанное перете­кает в подполье бессознательного.]).
Там же. О наивности классической проблематики Бессознательно­го и о вопросе, может ли интенциональный анализ открыть методиче­ский доступ к Бессознательному, см. Fink (Beilage zum Problem des «Unbewuss ten») в Кризисе S. 473-5. [Финк защищает феноменологию от упрека в "идеализме сознания": она, якобы, отождествляет жизнь с сознанием и не в состоянии анализировать бессознательное, так как подходит к нему с философскими средствами, годными для понима­ния сознания. Этот упрек, по Финку, основывается на принципиаль­ной философской наивности, состоящей в определенном упущении. А именно, предполагается, что известно, что такое сознание. При этом принимают за сознание его грубые, для повседневной жизни, впрочем, достаточные, артикуляции. Интенциональная феноменологическая аналитика разрушает иллюзию "непосредственной данности созна-ния" и ведет к новаторской и невыносимо труднойнауке, которая по­степенно знакомит с тем, что такое сознание, а потом может указать на подступы к бессознательному. Все же расхожие "объяснения" бессознательного, тоже якобы непосредственно и повседневно данного, молчаливо выводятся из наивно-догматической импли­цитной теории сознания.)
Слово забвение Гуссерль употребляет в Кризисе редко; он вовсе не использует его в первоначальном тексте НГ, может быть, потому, что привычка слишком быстро относит его к индивидуальному сознанию или к его психологическому смыслу; может быть, еще и потому, что оно может навести на мысль об уничтожении смысла.

120
ЖакД,еррида
Введение
знавая ужасающую действительность риска, он готов отказать ему в каком бы то ни было мыслимом, то есть философском, значении. Бесспорно, он согласился бы с тем, что всеобщее возгорание, пожар всемирной биб­лиотеки, катастрофа памятника или «документа» вооб­ще внутренне опустошила бы «сцепленные» культурные идеальности, которые мы упоминали выше. В силу их привязанности к той или иной фактичности, они были бы уязвимы для мирского несчастного случая в самум своем смысле. Именно для них возможна смерть, и она обладает трансцендентальным значением, которое мы ей только что придали, только в той мере, в какой «сце­пленная» идеальность одухотворена и проникнута трансцендентальной интенцией, ведомой Телосом аб­солютного, полностью еще не достигнутого освобожде­ния. Но поскольку размышлением Гуссерля руководит как раз полностью освобожденная и абсолютная объек­тивность смысла, - все то, для чего математика служит моделью, — можно избавить его предмет от опасности внутреннего разрушения со стороны тела знака. Все фак­тичные письменные произведения, в которых [94] мо­жет отложиться истина, всегда будут сами по себе лишь чувственными «экземплярами», индивидуальными со­бытиями в пространстве и времени (что только до оп­ределенной степени верно в отношении «сцепленных» идеальностей). Истина не зависит ни от одного из них, все они могут быть уничтожены так, что не будет затро­нута абсолютная идеальность в самум своем смысле. Бесспорно, будь она изменена, искажена, расстроена фактически, она, быть может, исчезла бы с лица земли, но ее истинностный бытийственный смысл, который не пребывает в мире - ни в этом, ни в другом, - остал­ся бы сам по себе невредим. Он сохранил бы свою соб-ственную внутреннюю историчность, свои собственные сцепления, и катастрофа мирской истории осталась бы ему внешней. Об этом говорит Гуссерль, противопостав-лляя внутреннюю, или внутренне присущую (innere)
историчность внешней истории (äußere). Это различен ние, наделённое лишь феноменологическим смыслом, носит решающий характер114. Возражать ему, что исто-ричность, или бытие-в-истории, и есть как раз возмож-ностъ быть внутренне подверженным внешнему, было бы делом напрасным, так как в этом случае мы бы упустили абсолютно чистую историчность истинност­ного смысла и повергли ее дискурс в путаницу значе­ний и регионов. Можно допустить, что чистая идеаль­ность может быть изменена по какой-нибудь реальной причине, или, что то же, потерять смысл. Если геомет­рия верна, ее внутреннюю историю нужно спасти от любой чувственной агрессии. Поскольку она не связа­на ни с этим вот моментом, ни с этой территорией, ни с этим вот миром, но со все-мирием [tout-du-monde, Weltall], ничто не воспрепятствует тому, чтобы [95] мир­ские опыты, ее воплотившие, были заново начаты, вновь открывая, - без следов, в новой реальной исто­рии, после погребения этого мира, - пути похоронен­ной авантюры. По сравнению с veritas aeterna, чистую историчность которой Гуссерль тремится схватить и о которой он говорит всё чаще по мере того, как его мышление захватывает история, никакое реальное ста­новление не имеет в его глазах другой ценности, кроме как вариабельного образца. В этом смысле даже гипо-
Противопоставление внутреннего проникновения и внешнего на­блюдения заявлено уже в ИI, и тоже по поводу истории геометрии. Гуссерль там показывает, как психологистский и историцистский эм­пиризм «извне философизирует и психологизирует по поводу геомет­рического мышления и созерцания вместо того, чтобы их живо осуще­ствить и на основе прямого анализа определить их внутренний смысл» (§ 25, S. 53). Раз внешняя история «редуцирована», ничто уже не пре­пятствует тому, чтобы этот имманентный смысл обладал собственной историчностью. Противопоставление двух этих историй становится эксплицитной темой в Кризисе (см., например, § 7, S. 16, § 15, S. 72-3), в ВД н прежде всего в НГ.
[Кризис: мы должны пробиться сквозь корку внешних "историче­ских фактов" истории философии к ее скрытой телеологии.]

122
ЖакДеррида
Введение                                                                                     п*
оно в принципе в своем смысле совершенно независи­мо от тотальности мира. Ситуация истины, истины геометрической в особенности, сходна. Она ставит, следовательно, те же вопросы.
Можно и в самом деле задаться вопросом, распро­страняется ли рожденная из фикции, из методологиче­ского идеализма эйдетическая независимость и за пре­делы описанного в И1 момента, того момента, где эйде-тико-трансцендентальная редукция еще не достигла своей последней [96] радикальности и остановилась пока в одном регионе. Регион чистого сознания есть в действительности «остаток» некоего «выключения», еще остающегося более эйдетическим, чем трансцен­дентальным, и являющегося лишь наиболее глубокой из эйдетических редукций в своем стремлении выявить существенные структуры прото-региона, конститутив­ного, конечно, по отношению к миру, но и конституи­рованного самого в себе; по поводу этого выключения Гуссерль скажет, что это еще не «последнее слово» транс­цендентальной регрессии117. Считал ли Гуссерль эту фик­цию правомерной, когда исследовал в КМ, например, генетическое конституирование эго, в «единстве» его «истории»118 В каком-то смысле это можно утверждать. На основе солипсистской гипотезы, от которой отправ­ляются сначала КМ, чистое сознание рассматривается как нечто такое, куда никакая мирская фактичность сама по себе не может проникнуть, как «замкнутая на себе бытийная взаимосвязь» (И1§ 49, S. 105). Несомнен­но, межэгологическое осаждение, потенциальные оче­видности, «остатки» и «отсылки» (KM S. 81), которые
теза всемирной катастрофы может послужить выдум­кой весьма поучительной.
По идее, должно быть возможно повторить по анало­гии знаменитый анализ, содержащийся в параграфе 49-ом в И 1, который приходит к заключению о не­уничтожимости чистого сознания - после определен­ной эйдетико-трансцендентальной редукции - в случае уничтожения существующего мира или превращения фактичного опыта «из-за противоречий в кажи­мость» "116. Гуссерль не оспаривал того, что в этом случае все сознание будет фактически разрушено и в своем мирском существовании будет поглощено вместе с ми­ром. Это даже составляет наиболее ясную цель этого анализа и этого вымысла: объявить редукцию, которая сможет выявить сущностную связь смысла мира как тотальности регионов с Ur-Region 'ом трансценденталь­ного сознания. Поскольку это сознание всегда и совер­шенно свободно может изменять или приостанавливать постулат каждого, а значит, и всякого случайного суще­ствования, каждой, а значит, и всякой трансценденции,
S. 103. Это движение воспроизведено в КМ § 7, S. 18-20.
Этот параграф озаглавлен «Абсолютное сознание как то, что оста­ется после уничтожения мира». В предыдущем параграфе Гуссерль указал логическую возможность, но практическую абсурдность допу­щения существования какого-то мира вне нашего: другой мир влива­ется в единый и единственный интерсубъективный мир как некое кос­мическое расширение нашего человеческого сообщества. Разумеется, существуют и вещи, которые не находят признания ни в каком челове­ческом опыте, но фактические тому причины лежат в фактических границах этого опыта. Однако (§ 49) из этого вовсе не следует, что во­обще мир, какой-то мир должен существовать. Существование мира есть коррелят определенных опытных множеств, но это отнюдь не оз­начает, что опыт может строиться только в таких формах взаимосвязи. Напротив, вполне мыслимо, что опыт распадается в силу противоре­чий и невозможности удержать вещи каким-то однозначным образом, что их взаимосвязь утрачивает упорядоченность, — словом, мир боль­ше не существует. Мы должны признать, что хотя бытие сознания, всякого потока переживаний с необходимостью изменится, но в его собственном существовании оно не будет затронуто.
Там же, § 81, S. 182. Эти первые редукции приводят нас на «порог феноменологии» (там же, § 88, S. 202).
"8 KM S. 78. Ср. так же по этому вопросу: ФТЛ Beilage II, | 2b, S. 278. [Гуссерль указывает здесь, что, в отличие от статического, генетиче­ский интенциональный анализ исследует «имманентное единство вре-менения жизни», ее "историю", в которой каждое отдельное пережи­вание обладает собственной "историей".]

124
ЖакДеррида
Введение
125
эта история делает необходимыми, представляют лишь основу смысла. Но разве в силу своей незаменимости, необратимости, неизменности они не являются «фак­тами», фактичными структурами, от которых чистое сознание уже никогда не освободится? Смогут ли эти осадочные структуры выжить в принципе после унич­тожения, потрясения, одним словом, после тотальной «вариации» фактичности? Не будут ли они в качестве смысловых образований отмечены некоторым поряд­ком фактичного мира, к которому привязано своими собственными сцеплениями прошлое сознание, струк­турно вовлеченное во всякое сознание настоящее?
Гуссерль ответил бы, вероятно, что в жизни эго мы рассматриваем [только] структуры фактичные, то есть «сцепленные» с какой-либо [97] редуцируемой случай­ностью, а не сущностные, сведенные к их чистой иде­альности. «Единство истории» эго есть единство эйдоса
«эго». То независимое, на что направлено гуссерлевское описание, есть сущностная форма всякого сцепления, всякого осаждения, стало быть, всякой истории всяко­го эго. Внутри этой историцистской формы, которой мы стремимся достичь как некоего инварианта, любые фак-то-исторические сцепления варьируемы по желанию.
Таким же образом, если сцепления и осадки геомет­рической истины освобождены от любой фактичности, никакая мирская катастрофа не может саму ее подверг­нуть опасности. Любая фактичная опасность останав-ливается, таким образом, на пороге её внутренней ис-
торичности. Даже если все геометрические «докумен­ты» - равно как и все действительные геометрии -должны будут однажды погибнуть, говорить об этом как о событии «самой» геометрии означало бы совер­шить грубейшее смысловое смешение и уклониться от ответственности любого строгого рассуждения. Невоз­можно отказаться от всех этих очевидностей, не сделав чувственное фундаментом геометрической истины, то есть не подвергнув сомнению смысл сформированной
геометрии как эйдетической науки. Однако этот смысл был надежно установлен в тех статических анализах, которые, как мы видели, служили необходимыми рам­ками для любой генетической или исторической фено­менологии.
3. Было бы вполне убедительно, если бы письмо рас­сматривалось Гуссерлем — как в статических анализах — как чувственный феномен. Но разве мы не узнали только что, что письмо, в той мере, в какой оно учреж­дает или участвует в учреждении абсолютной объектив­ности истины, не было просто чувственно сформиро­ванным телом (Körper), но и формирующей плотью (Leib), интенциональной изначальностью некоторого Здесь-и-Теперь истины? Если оно является одновременно фактичным событием и возникновением смысла, если оно есть одновременно и Körper, и Leib, то как оно мо­жет спасти свою Leiblichkeit от телесной катастрофы? Гуссерль не собирается задерживать анализ на этой дву­смысленности, которая, по его мнению, есть лишь врйменное и фактичное смешение [98] регионов. Фе­номенолог обязан развеять ее, если не хочет погрязнуть в путанице, избрать молчание или ввергнуть феноме­нологию в философию. Гуссерль придерживается поэто­му анализа, разлагающего и разрушающего двусмыс­ленность. Для того, чтобы понять природу опасности, угрожающей самой истине в конституирующих ее речи и письме, чтобы не покинуть «внутреннюю» историч-ность, он собирается проследить интенцию письма (или чтения) в ней самой и в ее чистоте; с помощью но­вой редукции он собирается изолировать интенцио-нальный акт, конституирующий Körper и Leib, и удер­живает его в его Leiblichkeit, в его живом истинностном смысле. Подобный анализ уже не нуждается в Körper как таковом. Смысл подвергается внутренней угрозе именно в интенциональном измерении собственного одушевленного тела, в измерении geistige Leiblichkeit, точнее, в Geistigkeit этого Leib, исключающего всякую

126
ЖакДеррида
Введение
127
фактичную телесность. Хотя словесно Körper и Leib, тело и плоть чисто количественно, фактически и явля­ются одним и тем же сущим, их смыслы совершенно разнородны и изолированы. Поэтому забвение самой истины всегда будет лишь неудачей акта и уклонением от ответственности, скорее, упадком, чем провалом. Представить его себе можно будет только исходя из ин-тенциональной истории.
Отныне, если забвение останется исчезновением интерсубъективной истины и, как мы уже сказали выше, категорией исторической, его можно будет [тем не менее описать как один из феноменов эго, как одну из его интенциональных «модификаций». Раз все является интенциональным смыслом, все можно и нужно описывавть только как одну из моди-фикаций чистого эго, при том условии, что смысл каждой разновидности будет строжайше соблюден, как это и стремится сделать Гуссерль, например, в случае трудоемкого конституирования alter ego. По той же причине, как мы видим, забвение никогда не смо­жет быть радикальным, каким бы глубоким оно ни было, и смысл всегда можно - в принципе и по пра­ву [au principe et en droit] — восстановить.
В ФТЛ, а затем в Кризисе [99] лингвистическая объ­ективация и математическая символизация были пред­ставлены как частные случаи техницистского и объек­тивистского отчуждения, сводившие науку к искусству или игре119. Это обвинение, повторенное в НГ, особенно
адресуется методологическому и операциональному учению математики. Люди научаются пользоваться знаками, чей изначальный смысл, - не всегда совпа­дающий с уже осевшим и доступным прояснению логи­ческим смыслом, — скрывается и потенциализируется под осадками. Эти осадки, которые суть не что иное, как законсервированные интенции и интенциональ-ные смыслы, не только накладываются друг на друга во внутреннем становлении смысла, но и вовлекаются во всей своей тотальности, более или менее виртуально на каждом этапе или каждом этаже (понятие «Stufe», имеющее в НГ смысл одновременно структурный и ге­нетический, можно перевести и как 'этаж', и как 'этап'). Геологический образ «осаждения» замечательно передает стиль этого вовлечения. Образ этот вбирает в себя - тоже виртуально - образ уровня, слоя, который оставляется наплывом или прогрессией после ради­кально обновляющего вторжения или возникновения: всякое про-движение, всякое пред-ложение (Satz) ново­го смысла есть в одно и то же время и определенный взмах, взлет (Satz), и осадочное'120 (satzartig) опадание смысла; это и образ сущностной долговечности того, что впоследствии предлагается, того, что помещается под оболочкой актуальной очевидности; образ скрытого присутствия, которое всегда может быть воспроизведе­но в ходе раскопок в виде основы (в свою очередь на чем-то основанной) более высоких слоев; все это пре­бывает в структуральном и внутреннем единстве систе­мы, «региона», в котором все залежи, слитые, но различи­мые, управляются изначально единой архи-тектоникой.
Для выпавшего в осадок смысла прежде всего опас­на пассивность. [100] В НГ Гуссерль больше настаивает
Ср., особ., Кризис § 9f. [Имея формулы, мы обладаем уже заранее прогнозом того, что можно ожидать от эмпирически достоверно дан­ной, наглядной природы. Так что вожделенной целью естествоиспы­тателей становятся формулы и - под названием "научных методов" -родственные искусству приемы их получения. Далее это привело к арифметизации геометрии, ее обессмысливанию. "Чистые наглядно­сти" превращаются в числа, а наука-в mathesis universalis, то есть практически в формальную логику как науку о конструируемых в чис­том мышлении смыслообразованиях "чего-либо вообще".]
О «бессмысленном знаке» и об «игровом значении» см. ЛИ II1, § 20, S. 68-70. О словах и реальных знаках как носителях обозначенных идеальностей см. ОС$ 65, S. 322-3.
Немецкое Satz означает, среди прочего, и фразу, и скачок, и осадок.

126
ЖакЛеррида
Введение
127
фактичную телесность. Хотя словесно Körper и Leib, тело и плоть чисто количественно, фактически и явля­ются одним и тем же сущим, их смыслы совершенно разнородны и изолированы. Поэтому забвение самой истины всегда будет лишь неудачей акта и уклонением от ответственности, скорее, упадком, чем провалом. Представить его себе можно будет только исходя из ин-тенциональной истории.
Отныне, если забвение останется исчезновением byтерсубъективной истины и, как мы уже сказали выше, категорией исторической, его можно будет тем не менее описать как один из феноменов эго, как одну из его интенциональных «модификаций». Раз все является интенциональным смыслом, то все можно и нужно описывать только как одну из моди-фикаций чистого эго, при том условии, что смысл каждой разновидности будет строжайше соблюден, как это и стремится сделать Гуссерль, например, в случае трудоемкого конституирования alter ego. По той же причине, как мы видим, забвение никогда не смо­жет быть радикальным, каким бы глубоким оно ни было, и смысл всегда можно - в принципе и по пра­ву [au principe et en droit] - восстановить.
В ФТЛ, а затем в Кризисе [99] лингвистическая объ­ективация и математическая символизация были пред­ставлены как частные случаи техницистского и объек­тивистского отчуждения, сводившие науку к искусству или игре119. Это обвинение, повторенное в НГ, особенно
адресуется методологическому и операциональному учению математики. Люди научаются пользоваться знаками, чей изначальный смысл, — не всегда совпа­дающий с уже осевшим и доступным прояснению логи­ческим смыслом, — скрывается и потенциализируется под осадками. Эти осадки, которые суть не что иное, как законсервированные интенции и интенциональ-ные смыслы, не только накладываются друг на друга во внутреннем становлении смысла, но и вовлекаются во всей своей тотальности, более или менее виртуально на каждом этапе или каждом этаже (понятие «Stufe», имеющее в НГ смысл одновременно структурный и ге­нетический, можно перевести и как 'этаж', и как 'этап'). Геологический образ «осаждения» замечательно передает стиль этого вовлечения. Образ этот вбирает в себя - тоже виртуально - образ уровня, слоя, который оставляется наплывом или прогрессией после ради­кально обновляющего вторжения или возникновения: всякое про-движение, всякое пред-ложение (Satz) ново­го смысла есть в одно и то же время и определенный взмах, взлет (Satz), и осадочное120 (satzartig) опадание смысла; это и образ сущностной долговечности того, что впоследствии предлагается, того, что помещается под оболочкой актуальной очевидности; образ скрытого присутствия, которое всегда может быть воспроизведе­но в ходе раскопок в виде основы (в свою очередь на чем-то основанной) более высоких слоев; все это пре­бывает в структуральном и внутреннем единстве систе­мы, «региона», в котором все залежи, слитые, но различи­мые, управляются изначально единой архи-тектоникой.
Для выпавшего в осадок смысла прежде всего опас­на пассивность. [100] В НГ Гуссерль больше настаивает
Ср., особ., Кризис § 9f. [Имея формулы, мы обладаем уже заранее прогнозом того, что можно ожидать от эмпирически достоверно дан­ной, наглядной природы. Так что вожделенной целью естествоиспы­тателей становятся формулы и - под названием "научных методов" -родственные искусству приемы их получения. Далее это привело к арифметизации геометрии, ее обессмысливанию. "Чистые наглядно­сти" превращаются в числа, а наука — в mathesis universalis, то есть практически в формальную логику как науку о конструируемых в чис­том мышлении смыслообразованиях "чего-либо вообще".]
О «бессмысленном знаке» и об «игровом значении» см. ЛИ II1, § 20, S. 68-70. О словах и реальных знаках как носителях обозначенных идеальностей см. ОС#65, S. 322-3.
Немецкое Satz oзначaeт, среди прочего, и фразу, и скачок, и осадок.

на рецептивном восприятии знаков - прежде всего в чтении, - чем на технической или логической деятель­ности второй степени, не только не противоречащей этой первой пассивности, но и, наоборот, предпола­гающей ее. В первом своем движении тот синтез, кото­рый побуждает знак к означению, действительно, с не­обходимостью пассивен и ассоциативен121. Возможность полностью отдаться этому первичному ожиданию смысла остается постоянной опасностью. Но она угро­жает только лишь свободе; мы всегда свободны возбу-дить пассивно полученный смысл, воскресить все его
Эта тематика пассивного синтеза достаточно подробно прояснена в ОС и КМ; но опять-таки именно в ФТЛ, как и в НГ, она особенно ориентируется на проблему знака и осаждения идеальных предметно-стей. Ср., особ., Приложение II, S. 314-26.
[Ретенциональная метаморфоза, лежащая в основе конституиро-вания всякого самоидентичного предмета, приводит к оседанию удер­жанного в подпол. Вторичный акт переживания, суждения и т.д. будет возможен и без повторения активности. Но в процесс могут быть во­влечены и такие образования, которые и вовсе никогда не были пред­метом активности. Так, знаки служат только пробуждению воспри­ятия тематического. "Сквозь" знак взгляд, предпочитающий тематиче­ское, устремляется к означаемому. Но знак сам есть некоторая пере­ходная тема, он составляет определенное единство с тематическим.]
По поводу активности и пассивности в феноменологии чтения как она намечена в НГсм. также ФТЛ§ 16, S. 49-55.
[Суждение далеко не всегда осуществляется в ясности и экспли­цитной полноте судящей спонтанности. Часто мы имеем дело с про­читанными или услышанными суждениями, которые путем "проясне­ния" можем довести до суждения в собственном смысле. При обыч­ном чтении отнюдь не обязательна артикуляция действительного мышления, как оно звено за звеном производится Я. Скорее, мышле­ние здесь пассивно-синтетически указывается, чем осуществляется.]
Разумеется, темы пассивности и осаждения, то есть потенциаль­ности смысла, важны потому, что они навязаны философии актуаль­ной очевидности, чей «принцип принципов» есть непосредственное и действительное присутствие самого смысла. Если реактивация ценная насущна, то только потому, что она может привести к актуальной и активной очевидности тот смысл, который таким образом восстанав­ливается из исторической виртуальности. Если по видимости феноме­нология идала истории увлечь себя за собственные пределы, то в реак-тивации она нашла средство остаться верной себе.
виртуальности и «опять превратить их в соответст­вующую активность». Эта свобода есть «присущая каж­дому человеку как говоряшему существу способность ре-активации» (НГ 371). С помощью этой реактивации, которая, как уточняет Гуссерль, «фактически не нор­мальна» и без которой определенное понимание все же возможно, я активно воспроизвожу изначальную оче­видность; я принимаю на себя полную и осознанную ответственность за этот реактивируемый смысл. В сфе­ре идеальных объективностей Reaktivierung и есть сам акт всякой Verantwortung и всякой Besinnung в смысле, определенном нами выше. Она позволяет обнажить под осадочными покровами языковые и культурные обрете­ния, голый смысл учреждающей очевидности. Этот смысл возрождается в том, /101/ что я восстанавливаю , в его зависимости от моего акта и воспроизвожу его во мне таким, каким он впервые был произведен дру­гим индивидом. Разумеется, деятельность по воспроиз­ведению вторична. Она дает мне изначальную дарую­щую интуицию, например, интуицию геометрического построения, представляющую одновременно и актив­ность и пассивность. Если здесь проясняется прежде всего активность, то, несомненно, только потому, что рассматриваемая очевидность есть очевидность создан­ных и учрежденных идеальных образований122.
Чтобы попытаться объясниться здесь по этому поводу, нужно прямо и отдельно рассмотреть трудную и решающую проблему актив­ности и пассивности вообще в феноменологии, отправляясь от тек­стов, им прямо посвященных (ОС, ФТЛ, КМ). Такое исследование, возможно, пришло бы к выводу, что феноменология только и делала, что бесконечно и настойчиво боролась против смысла (или со смыс­лом) этой понятийной пары, то есть против самого «непременного» и уже в силу этого самого темного наследия западной философии. В од­ном из самых тонких анализов, в котором Гуссерль оперирует поня­тиями активности, пассивности и пассивности в активности, он заме­чает, что различие между двумя этими понятиями не может быть «же­стким» и что нужно «в каждом отдельном случае заново создавать его смысл сообразно с конкретной ситуацией анализа, - положение,

130
ЖакДеррида
Введение
131
Ответственность реактивации есть со-ответственность. Она затрагивает не только того, кто получает, но и, пре­жде всего, того, кто создает, а затем выражает смысл. Ибо осадки стирают, сглаживают смысл лишь в той ме­ре, в какой его поверхности были брошены на их про­извол. Двусмысленность выражения — излюбленное ме­сто для осадочных отложений. Вот почему геометр-пер-воучредитель и те, кто следуют за ним, должны
«заботиться об однозначности языкового выражения и о сохранении однозначного выражающего результата тщательнейшей выделкой [PrSgung] точных слов, предложений, фразовых взаимосвязей» (НГ 372).
Гуссерль неустанно взывал к императиву однозначно­сти. Двусмысленность - вот путь ко всем философским извращениям. Не угодить в нее тем труднее, что смысл двусмысленности вообще сам по себе двусмыслен. Есть многозначность [102] привходящая и многозначность сущностная. Они различены уже в ЛИ II 1 § 26, S. 80. Первая обусловлена объективной договоренностью; так, слово 'собака' означает одновременно «род живот­ного» и (в немецком языке) «род тачки (используется в шахтах)» (там же). Эта многозначность никого не пута­ет, и мы всегда вольны ее устранить123. Вторая же —
субъективного происхождения, она вызвана подлинны­ми интенциями, опытом, который всякий раз заново вдыхает жизнь в идентичность объективного смысла и втНГивает его в непредвиденные конфигурации. Мно­гозначности такого рода «не случайны, а неизбежны и не могут быть удалены из языков никаким искусственным приспособлением или соглашением» (там же).
Но как раз эту многозначность и должны преодо­леть наука и философия. Она «неизбежна» лишь в ес­тественном языке, то есть в факто-культурном фено­мене, предшествующем редукции. Тот факт, что Гус­серль так стремится редуцировать внутри смысла именно двусмысленность культурной наивности, вы­казывает его определенную заботу, которую равно можно истолковать либо опять-таки [103] как отказ от истории, либо как глубокую верность чистому смыслу историчности. С одной стороны, однознач­ность на самом деле отнимает у истории истину. Од­нозначное выражение создает чистую отражающую поверхность и не предлагает никакого замыкания на более или менее виртуальные значения, накопить которые интенции могли бы за время всех перипе­тий языка и культуры. Становится понятным, что обвинение в многозначности всегда ассоциирова-
действительное для всех описаний интенциональных феноменов» (ОС §23, S. 119).
Там же. «Класс многозначных выражений, представленный в этом последнем примере, предпочтительно иметь в виду там, где речь идет о двусмысленностях. В них многозначность не может поколебать наше­го убеждения в идеальности и объективности значения. Мы можем по нашему усмотрению ограничить такое выражение одним значением, и в любом случае идеальное единство каждого из отдельных значений не будет затронуто тем случайным обстоятельством, что оно связано с точно таким же, как и другие, обозначением».
Проект однозначности предполагает, таким образом, решитель­ный разрыв со спонтанным языком, с тем «гражданским языком», о котором говорил Лейбниц; после чего «философский» или «ученый язык» может свободно задать себе свои собственные условия. Не зву­чит ли только что процитированная фраза точным эхом другой фразы из Новых опытов, хорошо Гуссерлю известных, где Лейбниц устами
Теофила говорит, что «от нас зависит установить значения слов хотя бы в каком-нибудь одном научном языке и прийти к соглашению от­носительно них, чтобы эта вавилонская башня была разрушена»? (кн. III, гл. IX, § 10). Этот оптимизм есть лишь одна из черт сходства между лейбницевой и гуссерлевой философиями языка. Вообще Гус­серль очень рано почувствовал себя наследником лейбницевского по­нятия логики. См. особ. ЛИ1 § 60, S. 219sq. [Гуссерль считает, что к Лейбницу он наиболее близок. Кант, к сожалению, обновил Лейбница. Лейбниц поставил целью реформировать логику и достиг этого. Он придал логике математическую форму и строгость, сделал из нее уни­версальную математику в высшем и всеоохватнейшем смысле слова. Он обогатил логику самыми выдающимися со времен Аристотеля достижениями (теория вероятностей, математический анализ, комбинаторика).]
5*

132
ЖакДеррида
Введение
133
лось Гуссерлем с критикой глубокомыслия114. Поскольку Однозначный язык все представляет в актуальной оче­видности, поскольку ничто не прячется и не объявля­ется в полумраке потенциальных интенций, поскольку он контролирует всю динамику смысла, то он, этот язык, остается тем же самым. Он проносит, таким об­разом, свою идеальную идентичность через все куль­турное становление. Однозначность - это условие об-щения между поколениями исследователёй на любом расстоянии. Она гарантирует точность125 перевода и чис­тоту традиции. Значит, в тот самый момент, когда она отнимает смысл у исторической модификации только она и делает возможной, с другой стороны, некоторую чистую историю как передачу и собирание смысла. Она есть лишь признак [104] прозрачности исторического эфира. Повторим, что требование однозначности, сфор-мулированное Гуссерлем еще до практик редукций, есть
не что иное, как_редуцирование эмпирической истории до истории чистой. Эту редукцию приходится беско-нечнo начинать заново, так как язык и не может, и не должен сохраниться под защитой однозначности.
Если радикальная двусмысленность и в самом деле запрещает историю, ввергая ее в сумрачные и плохо традируемые богатства «сцепленной» идеальности, то абсолютная однозначность неизбежно выхолостила или парализовала бы историю в убогости бесконечного повторения. Поскольку двусмысленность всегда свиде­тельствует об определенной глубине [или: глубокомыс­лии] становления и утаивания прошлого, то у нас, если мы хотим принять на себя и интериоризовать память какой-то культуры в своего рода Erinnerung (в гегелев­ском смысле), есть по отношению к ней выбор между двумя попытками. Первая может напомнить попытку Дж. Джойса: повторить и вновь взвалить на себя сово­купность самой двусмысленности, - в языке, который обнажит в самой большой из возможных синхронии ве­личайшую мощь интенций, погребенных, накопленных и перемешанных в душе каждого языкового атома, каж­дого слова, каждого простого предложения всей сово­купностью мирских культур, в величайшей гениально­сти их форм (мифология, религия, науки, искусства, литература, политика, философия и т.д.); обнаружить структуральное единство совокупной эмпирической культуры в обобщенной двусмысленности письма, ко­торое уже не переводит с одного языка на другой, от­талкиваясь от общих смысловых ядер, а вращается по всем языкам сразу, впитывает их энергии, выявляет их самые тайные созвучия, обнаруживает их самые дале­кие общие горизонты, поспешествует сближающим синтезам вместо того, чтобы избегать их, и заново от­крывает поэтическую ценность пассивности; короче говоря, того письма, которое, вместо того, чтобы с по­мощью кавычек выйти из игры, «редуцироваться», обос­новывается в лабиринтном поле «сцепленной» своими
По этому поводу см. прежде всего ФСН S. 339: «Глубокомыслие / [Tiefsinn; перев. Lauer: la profondeur, глубина] есть признак хаоса, кото­рый подлинная наука стремится превратить в космос, в простой, абсо­лютно ясный и разрешимый порядок. Подлинная наука, насколько простирается ее действительное учение, не знает никакого глубоко­мыслия». Гуссерль предлагает, как при какой-нибудь денежной ре­форме, "перечеканить глубокомысленные намеки в однозначные ра­циональные образования» и таким образом «восстановить» строгие науки. Точно так же критические замечания на полях Бытия и Времени возлагают на глубокомысленность (Tiefsinnigkeit) ответственность за хайдеггеровский «уклон» к тому, что Гуссерль определяет как факти­чески-антропологический план. Глубокомыслию Гуссерль предпочитает внутренность [intériorité, Innerlichkeit], связанную с проникновением то внутренний, внутренне присущий (inner), то есть сущностный (wesentlich), смысл.
Точность и однозначность, по Гуссерлю, понятия пересекающие­ся. Точность выражения имеет в качестве условия точность смысла. Геометрия - модель наук с точным объектом исследования, - следо­вательно, достигнет однозначности легче, чем другие науки, особенно феноменология. Мы еще вернемся к этому вопросу. О соотношении точности и однозначности ср. также ИI § 73. [Гуссерль разделяет здесь точное описание, выполняемое "описательными понятиями" и однозначное определение, реализуемое понятиями идеальными.)

134                                                                                         ЖакЯсррида
двусмысленностями культуры с тем, чтобы пройти и опознать сколь возможно непосредственно [105] сколь
возможно более глубокую историческую дистанцию.
На другом полюсе находится Гуссерль: редуцировать или методически обеднить эмпирический язык вплоть до непосредственной прозрачности его однозначных и переводимых элементов, чтобы в его чистом источнике вновь ухватить историчность или традицийность, дос-тавить мне которую не в состоянии ни одна фактичё-ская историческая тотальность и которая уже предпо­ложена одиссеевским повторением джойсовского типа так же, как и любой философией истории — в расхожем смысле слова — и всякой феноменологией духа. Сущно­сти конечных тотальностей, типология фигур духа все­гда будут сцепленными идеальностями в эмпирической истории. Только историцизм задерживается на них и принимает их за движение истины126.
Но, будучи трансцендентальной «параллелью» джой-совскому, проект гуссерлевский не чужд той же относи-тельности. Первый проект, также исходивший из из­вестного анти-историзма и желания «пробудиться от кошмара истории» (Улисс), обуздать его тотально и нё-посредственно, не мог осуществиться иначе, как при­общаясь к однозначности, - либо черпая из однознач­ности имеющейся, либо стремясь создать другую. Без этого сам текст ее повторения был бы непонятен; по крайней мере, он остался бы таковым навсегда и для всех. Точно также и Гуссерль должен допустить в чистой историчности неистребимую двусмысленность, обога-
Введение
!35
щающую и постоянно рождающуюся заново. Абсо­лютная однозначность по сути вообразима только в двух предельных случаях. Во-первых, если означаемая вещь является не только абсолютно единственным, не­зыблемым и естественным объектом, но и таким су­щим, чье единство, тождественность и объективность сами по себе предшествовали бы всякой культуре. Однако даже если предположить, что такая вещь, или такое восприятие, существует, [106] вмешательство в языковую идеальность, в проект однозначности, то есть сам языковой акт, с самого начала поместило бы ее в культуру, в сеть языковых отношений и оппозиций, ко­торые бы нагрузили слово побочными и виртуальными интенциями и реминисценциями. Двусмысленность -родимое пятно всякой культуры. Эта первая гипотеза однозначного и естественного языка, следовательно, абсурдна и противоречива.
Не то же ли самое мы получим, если, во-вторых, на другом полюсе языка, должны будем указать абсолютно идеальный объект? На сей раз возможность однознач­ности была бы предложена не до-, а транс-культурным объектом, геометрическим, например. Она бы соответ­ствовала, во всяком случае, самому призванию науки. Гуссерль пишет в НГ:
«Сообразно сущности науки ее функционерам пристало постоянное притязание на то или личная уверенность в том, что все, что ими вы­носится к научному высказыванию, сказано "раз и навсегда", что это "установлено", что оно может быть всегда и идентично воспроизведе- ; но, с очевидностью использовано для дальнейших теоретических и практических целей и, несомненно, реактивировано в идентичности своего собственного смысла» (НГ373).
Но эта тождественность смысла, основа однозначности и условие реактивации, всегда относительна, потому, что она всегда вписывается в какую-то подвижную сис­тему отношений и берет начало в некотором проекте обретения, открытом бесконечности. Даже если эти от­ношения являются внутри какой-нибудь науки отно-
«Гегельянство» всегда ассоциировалось Гуссерлем с «романтиз­мом» и с «историцизмом», к которому оно привело, когда «вера» в его «метафизику истории» была утрачена (ср. особ. ФСН S. 292-3). Разве само выражение мировоззрение, Weltanschauung не было сперва гегелев­ским? Ср. по этому поводу Hyppolite (1946) 455. [Это понятие, напоми­нает Ипполит, означает у Гегеля скорее способы жить и вопринимать мир, чем философские системы, - уже в силу этого ясно отношение к нему Гуссерля.]

136
ЖакДерридо
Введение
137
шениями чистых идеальностей и «истин», от этого они не дают меньше повода для индивидуальных перспек­тив, для многообразных сцеплений смысла, а значит, для опосредованных и потенциальных намерений. Если двусмысленность и на самом деле никогда не ре-дуцируема, то это оттого, что слова и язык вообще не суть и не могут быть абсолютными объектами. У них Нёт стойкой и долговечной идентичности, /107/ κото-рая была бы им абсолютно свойственна. Они обязаны своим языковым существованием интенции, пересе­кающей их как некие опосредования. «То же» слово .всегда «другое» в зависимости от тех всегда различных интенциональных актов, которые только и делают из него означающёе слово. Здесь имеется особый род чис­той двусмысленности, возрастающий с тем же ритмом, что и наука. Да и сам Гуссерль замечает, что научное высказывание, истинность которого, впрочем, не ста­вится под сомнение, остается все же всегда временным и что «объективное, абсолютно неколебимое познание ис­тины есть бесконечная идея» (НГ373). Абсолютная од­нозначность недоступна, но тем же образом, что и Идея в кантовском смысле. Если искомая Гуссерлем одно­значность и обобщенная Джойсом двусмысленность на самом деле относительны, то они таковы не симметрично. Ибо их общий телос, позитивная ценность однознач­ности непосредственно обнаруживается только в опре­деленной Гуссерлем относительности. Однозначность является также абсолютным горизонтом двусмыслен­ности. Придав однозначности смысл бесконечной за-дачи, Гуссерль не делает из нее, как можно было бы опасаться, языкового значения, вырванного из истории
путем обеднения, но превращает ее в одновременно ап-риорное и телеологическое условие всякой историчности. Однозначность есть то, без чего сами двусмысленности эмпирической культуры и истории не были бы возможны.
Проблематика однозначности сразу отзывается на проблематике реактивации. Ее схема та же самая, так как без минимальной прозрачности языка никакая ре­активация невообразима. Но если однозначность фак­тически всегда относительна и если только она и по­зволяет редукцию всякой эмпирической культуры и всякого осаждения, не в праве ли мы усомниться в воз­можности чистой истории смысла? Тем более, что, по­знакомив нас со способностью реактивации, Гуссерль не преминул поставить серьезный вопрос о конечности этой способности. В такой необыкновенно развитой науке, как геометрия, невозможно, чтобы каждый геометр, во всякое мгновение и всякий раз, когда он берется за свое дело после необходимых перерывов, совершал то­тальную и немедленную реактивацию [108] «всей ги­гантской цепи обоснований вплоть до перво-предпосы-лок» (НГ373). Необходимость этих перерывов есть не­обходимость фактичная (перерывы в работе, сон и т.д.), не имеющая никакого смысла с точки зрения геометри­ческой истины, но от этого не менее нередуцирумая.
Тотальная реактивация, будь она даже возможна, так же наверняка парализовала бы внутреннюю исто­рию геометрии, как и радикальная невозможность вся­кой реактивации. Гуссерля это не беспокоит: полное восстановление начал выступает здесь лишь телеологи­ческим горизонтом. Ибо под внешней необходимостью перерывов в геометрической деятельности скрывается и необходимость сущностная и внутренняя: поскольку ни один кусок геометрического здания не является не­зависимым, никакая немедленная реактивация невоз­можна, на каком бы то ни было уровне. Вот почему, как замечает Гуссерль, «индивидуальная, равно как и совме­стная способность» реактивации обладает «очевидной
Вот почему, как мы уже отметили раньше, Гуссерль не мог поста­вить вопрос об абсолютной идеальной объективности самого языка, чья идеальность всегда есть лишь идеальность «тематического указа­ния», но не самой темы. Эта нередуцируемая опосредованность сделала бы столь же иллюзорным и любое спасение, предложенное самой ре­чью или самим письмом.

138
ЖакДеррида
Введение
139
конечностью» (НГ375). Непосредственная полнота ей будет навсегда запрещена.
Очевидность этой конечности и этой необходимой опосредованности могла бы обречь на абсурд весь за­мысел Гуссерля. Не должна ли эта конечность, будучи фактически нередуцируемой, стать настоящей точкой отсчета для размышления об истории? Без этого сущ­ностного сокрытия начал и при предположении некоей всемогущей реактивации, — каким было бы историче­ское сознание? Без сомнения, таким же ничтожным, как и в том случае,.если бы ему был радикально воспре­щен доступ к началам. Но чтобы придать истории ее собственную плотность, разве не необходимо, чтобы поглотившая «архи-предпосылки», позволяющая в себя проникнуть, хотя никогда вполне и не рассеивающаяся ночь скрывала не только учреждающий факт, но и смысл? и чтобы «критическое» забвение начал не было случайным заблуждением, но тенью, верной движению истины? Раз­личение между фактом и смыслом (или правом) стер­лось бы тогда в осознании изначальной конечности'128.
Но для Гуссерля, как мы знаем, эта конечность мо-жет предстать перед собой в своей изначальности, лишь исходя из Идеи бесконечной истории. [109] Можно также задаться вопросом, не отказывается ли Гуссерль перед лицом конечности реактивации от первичной ориентации своего исследования. Он откладывает про­блематику на потом и с несколько загадочной лаконич­ностью призывает нас «заметить», что имеется «неко­торая идеализация: а именно снятие пределов и, в опреде­ленном смысле, обесконечивание этой нашей способно­сти» реактивации (НГ375). Таким образом, вторичная идеализирующая операция выручает реактивирующую
способность от конечности и позволяет ей выйти за ее собственные пределы; и все это движением, аналогич­ным тому, с помощью которого формируется, напри­мер, единство бесконечного горизонта мира или, по ту сторону конечного сцепления ретенций и протенций, очевидность тотального единства имманентного пото­ка, как Идея в кантовском смысле (И1§ 83); аналогич­ным, прежде всего, тому движению, которое порождает идеальную точность геометрии посредством перехода к бесконечному пределу чувственного, конечного и каче­ственного созерцания. И, скажем прямо, даже здесь именно геометрическая идеализация создает возмож­ность для обесконечивания реактивирующей способ­ности. Действуя в прозрачности чистой идеальности, эта способность легко де-юре переходит границы, кото­рые оказываются не более, чем несущественными гра­ницами чистой фактичности. Эта идеализация, имею-щая коррелятом бесконечную Идею, всякий раз в труд-ные моменты решительно вмешивается в гуссерлевское описание. Феноменологический статус ее очевидности остается довольно таинственным. Невозможность аде­кватно определить содержание этой Идеи не затрагива­ет, говорит Гуссерль в И1 рациональной прозрачно­сти его очевидности (Einsichtigkeit). И все же достовер­ность того, что никогда не может как таковое быть не­посредственно представлено созерцанию, должно по­ставить перед феноменологией серьезные проблемы (сравнимые, например, с проблемами конституирова-ния alter ego интенциональностью, которая нередуци-руемым образом опосредована). Мы еще вернемся к этому месту ниже, когда [ПО] речь пойдет о произвол-
Почему не считать забвение смысла нередуцируемым событием в истории смысла? Принятие такого тезиса потребует, конечно, измене­ния, или, скажем точнее, деконструкции, самого «смысла» и его соот­ношения с 'носителем', 'выражением', 'фактом'.
129
Там же, S. 186. Мы перевели Einsicht как «évidence rationnelle». См. оправдание такого перевода у S.Bachelard (1957) 174. [Сюзан Баш-ляр ссылается здесь на пояснение Гуссерля в начале ФТЛ: vernümftiges, nämlich einsichtiges oder auf einsichtige Wahrheit gerichtetes Denken, то есть мышление разумное, понимающее или направленное на понимающую истину.]

140
ЖакДеррида
Введение
141
стве геометрической точности посредством идеализа­ции. В том пункте, которого мы достигли, Гуссерль вре­менно отодвигает это затруднение: «Мы еще займемся вопросом о своеобразной очевидности таких идеализа­ции» (НГ375).
Реактивирующая способность должна, таким обра­зом, передаваться, с тем, чтобы наука не выродилась в «обессмысленную традицию». В той мере, в какой наука удаляется от своих истоков, и накапливаются ее логи­ческие надстройки, шансы на такую передачу снижа­ются, пока в какой-то момент не возникнет нехватка этой способности. «К сожалению, именно такова наша ситуация, да и ситуация всего Нового времени» (НГ 376). Прогресс науки может продолжаться, тогда как изна­чальный смысл уже утерян. Но сама логичность науч­ных жестов, скованных опосредованностью, обращает­ся в какой-то фантасмагорический и бесчеловечный абсурд. Разве не описал эту ситуацию Платон, для ко­торого вечность сущностей была, быть может, лишь другим названием для неэмпирической историчности? «Геометрия и связанные с ней науки», изгнанные далеко за пределы их начальных институций, «неспособные ви­деть (ίδεΐν)», прикованные к гипотезам, которые они принимают за принципы, путая символ с истиной, ка­жутся нам грезящими (όρώμεν ώς όνειρώττουσι) {Гос. VII 533с). Таким образом, становится насущным встречное вопрошание, которое для нас и посредством нас пробудит науку к ее изначальному смыслу, то есть, как нам теперь известно, к смыслу конечному.
ния, Гуссерль напоминает о ее образцовом и полностью «историческом» характере (в смысле Historie).
«И проблемы, и проясняющие исследования, и принципиальные ин­туиции везде носят исторический характер... Мы стоим, таким обра­зом, [111] в историческом горизонте, в котором все исторично, сколь бы мало определенного мы [о нем] ни знали. Но он имеет свою сущ­ностную структуру, которую можно раскрыть путем методического вопрошания» (НГ378).
Другим наукам, как и миру донаучной культуры, пред­писаны другие возвращения к началу; они всегда воз­можны, хотя и остаются пока «невопрошенными». Поле поиска не имеет границ, раз историчность объемлет бесконечную целокупность быти я и смысла:
«Естественно, проблемы нашего особенного рода тотчас же ставят то­тальную проблему универсальной историчности соответственного способа существования человечества и культурного мира и [проблему) лежащей в этой историчности априорной структуры» (НГ378).
Открыв самый широкий горизонт вопрошания о гео­метрии, прежде, чем вернуться к определенному началу этой науки, Гуссерль отвечает в некоторого рода допол­нительном пояснении на два диаметрально противопо­ложных возражения.
Первое могло бы исходить от классического эпистемо-логизма, для которого возвращение к изначальной оче­видности и к учреждающим понятиям — задача, конечно, обязательная, но вовсе не историческая. Если же истолко­вать эту задачу исторически, то придется создавать себе иллюзию истории не иначе, как словесными и символи­ческими указаниями на какого-нибудь «неуловимого» и почти сказочного Фалеса. Это - классическое возраже­ние, с которым выступил сам Гуссерль, когда он, говоря о начале наук и в особенности геометрии, нападал на эмпи­ризм и внешнюю историю130. Теперь он его отводит, так
VIII
Так оказываются проясненными метод и смысл вопро­са о начале и в то же время условия традициональности науки вообще. Завершая свои предварительные замеча-
В И1§ 25 есть длинное рассуждение, в котором Гуссерль разви­вает от себя и в до странности сходных терминах то же возражение,

142
Жак JXeppuda
Введение
143
как оно обессмысливает его собственный стиль историче­ского исследования, сколь возможно максимально внут­реннего и минимально [112] эмпиричного. Надо ли напо­минать, что речь никогда и не заходила о возвращении к Фалесу и к фактичным основаниям геометрии? Но отка-заться от фактичной истории вовсе не означает распро­щаться с историей вообще. Наоборот, это значит открыть­ся смыслу историчности. Гуссерль уточняет фразой, чей акцёнт, во всяком случае, резко размежевывается с первой феноменологией, однако лишь подтверждает и с восхити­тельным постоянством углубляет изначальную насторо­женность по отношению к классической истории:
«Господствующая догма о принципиальном разрыве между теорети­ко-познавательным прояснением и историческим (включая и гумани-тapно-[geisteswissenchaftlich-]-психологическoe) объяснением, между теоретико-познавательным и генетическим истоком в корне ложна, поскольку обычно понятия "истории", "исторического объяснения" и "генезиса" непозволительно ограничиваются. Или, точнее, в корне ложным является то ограничение, из-за которого остаются скрытыми самые глубокие и подлинные проблемы истории» (НГ379).
Осознать науку как традицию и культурную форму -/значит осознать ее интегральную историчность. Отсю-! да любое внутринаучное прояснение, любой возврат к I первым аксиомам, к первоначальным очевидностям и учреждающим понятиям есть в то же время «историче­ское раз-облачение». Каким бы ни было наше невежест­во в реальной истории, нам априори известно, что вся­кое культурное, а значит, и научное, настоящее предпо­лагает в своей целостности целостность прошлого. Единство этой непрестанной тотализации, всегда дей­ствующей в форме исторического настоящего («При-мордиальное само по себе»), приводит нас, если ему за­давать правильные вопросы, к универсальному Априори
истории. Как и неизменный сам по себе Абсолют Жи­вого Настоящего, на котором оно основывается, исто­рическое Настоящее131 есть [113] лишь нередуцируемое и чистое место и движение этой тотализации и этой традиционализации. Оно есть Абсолют истории как
«живое движение совместности и встроенности друг в друга (des Miteinan-der und Ineinander) изначального смыслообразования (Sinnbildung) и смыслооседания» (НГ380).                                               ______________
Всякое особенное историческое исследование должно быть юридически отмечено своей более или менее не­посредственной зависимостью от этой абсолютно принципиальной очевидности. Всякая обычная исто­рия фактов «пребывает в непонятности», пока эти ап-рйори не были прояснены и пока эта история не при-способила свой мётод к понятию о внутренней исто­рии, об интенциональной истории смысла.
Все это приводит нас ко второй отповеди, направ­ленной на сей раз скорее против историцизма, чем против эмпирической истории. Схема критики сходна той, что вдохновляет ФСН. Но тот историцизм, на ко­торый ополчается теперь Гуссерль, вопреки внешнему сходству с дильтеевской теорией Weltanschauung, кажется более этно-социологическим, более современным по стилю. И то, что Гуссерль стремится здесь вырвать у ис­торического релятивизма, это уже не столько истина и идеальные нормы науки и философии, сколько различ-ные априори самой исторической науки.                 
В самом деле, этнологизм противопоставляет уни­версальному априори, необусловленным и аподиктиче­ским структурам, единой почве истории, как их соби-
Естественно, речь идет об историческом Настоящем вообще как о предельной универсальной форме всякого возможного исторического опыта, основывающегося на Живом Настоящем эгологического соз­нания. Кстати, Гуссерль подчеркивает в сноске, что исторический мир «историчен только через внутреннюю историчность каждого отдель­ного индивида» (НГ 381).
которое он в НГ адресует, видимо, себе. Столкновение этого текста с текстом НГ может значительно прояснить смысл и постоянство гус-серлевского маршрута.

Жак JXeppuda
Введение
рается описывать Гуссерль, обильное многообразие свидетельств, удостоверяющих, что всякий народ, вся-кое племя, всякая человеческая группа обладает своим миром, своим априори, своим порядком, своей логи­кой, своей историей.
Однако, с одной стороны, эти неоспоримые свиде­тельства не отменяют, но, напротив, предполагают ту универсальную горизонтную структуру и те априори истории, которые выделяет Гуссерль; они как раз арти­кулируют их сингулярные и определенные априори. Следовательно, нужно лишь учитывать эти артикуля­ции и ту сложную иерархию, которая подчиняет [114] более или менее определенные материальные априори априорной форме универсальной историчности. С дру-гой стороны, приведенные в поддержку этого реляти­визма «факты» могут быть определены как историче­ские, только если вообще определимо что-то вроде ис­торической истины132. «То-как-оно-было-на-самом-деле» Ранке, эта предельная отсылка всякой истории фактов, предполагает в качестве своего горизонта такую исто­рическую определимость, обосновать которую не под силу никакой эмпирической науке.
«Вследствие этого нам не нужно привлекать к какому-то критическо­му анализу те факты, которым придает значение историцизм; доста­точно того, что уже утверждение их фактичности, если оно должно иметь какой-то смысл, предполагает историческое Априори» (НГ383).
Чтобы быть в состоянии «установить» факты как фак-гы исторические, мы должны уже всегда знать, чту та­кое история и при каких - конкретных - условиях она возможна. Нужно быть уже вовлеченным в некое пред-понимание историчности , то есть инвариантов исто-
рии, каковыми являются, например, язык, традиция, сообщество и т.д. Чтобы возник этнологический «факт», нужно, чтобы этнологическая коммуникация была уже открыта в горизонте универсального челове­чества; нужно, чтобы два человека или две группы мог­ли понять друг друга, исходя из возможностей универ­сального языка, какими бы бедными они ни были; на­до, чтобы этнолог был уверен, причем аподиктически, что другие люди тоже необходимо живут в скрепленных языком и традицией сообществах, в горизонте некоей истории; нужно также, чтобы он был уверен, что пони­мает смысл всего этого. В конечном счете следует знать, что историческое Настоящее вообще, нередуцируемая форма любого исторического опыта, является основа-нием всякой историчности и что я могу внутри него прийти к согласию /115/ с самым далеким, самым от-личным от меня "другим". Сколь бы далеки ни были друг от друга два человека, они всегда столкуются, в крайнем случаё, внутри сообщества их Живого Настоя-щего, в котором укоренено Настоящее историческое. Что каждое из их фундаментальных настоящих тоже материально обусловлено включением в фактичное со­держание какой-то традиции, социальной структуры, языка и т.д., что они не обладают одним и тем же смы­словым содержанием, это нисколько не влияет на общ­ность их формы. Эта универсальная форма, представ-ляющая самое изначальное и самое конкретное пережи-вание, предполагается любым бытием-вместе. Думает-ся, что она есть и последнее убежище, а стало быть, и самая ответственная защита феноменологической ре-дукции. Именно в этой инстанции заявляет о себе са-мое радикальное единство мира.
Вся проблематика133 исторических фактов, таким образом, привлекает эти исторические инварианты как
132
Аналогичные рассуждения можно найти в ВД (Кризис S. 344). [Ученые не отдают себе отчета в том, что опираются на истинностные нормы, то есть что, например, факты имеют для них значение только потому, что под ними они понимают истины, а не фикцию.]
Нужно ли подчеркивать, что речь здесь ни в коем случае не идет о критике исторической или социо-этнологической науки как таковой?

!46
ЖакДеррида
*
Ьведение
147
раз тогда, когда дозволяет определенный релятивизм. Этот последний сохраняет всю свою ценность при ус­ловии, что его уровень материальности и априорные условия будут приемлемым образом определены. Так можно интерпретировать значение, которое Гуссерль признает за релятивизмом в знаменитом письме Л.Ле-ви-Брюлю, написанном годом раньше НГ134, из которого можно понять, напротив, будто Гуссерль отказывался от исторических априори, открытых имагинативной вариацией [116], признавая, что чистая феноменология истории должна ждать от содержания эмпирических наук, особенно этнологии, чего-то другого, нежели примеров. Вот какое прочтение этого письма предлага­ет М.Мерло-Понти:
«В сохранившемся письме Леви-Брюлю Гуссерль признает, по-ви­димому, небесполезным, что факты поражают воображение, как если бы предоставленное само себе воображение не было в со­стоянии представить нам экзистенциальные возможности, реали­зуемые другими культурами... Гуссерль отдает себе отчет в том, что мы, живя в определенных исторических традициях, быть мо­жет, не в силах одним лишь усилием имагинативной вариации по­мыслить то исторически возможное тех первобытных людей, о ко­тором пишет Л еви-Брюль», (1975) 51135.
Или еще:
«Теперь уже невозможно подчинить или обуздать исторический реля­тивизм каким-то одним мышлением, которое обладало бы ключами от истории и было бы в состоянии очертить картину всех исторических возможностей до всякого опытного исследования. Наоборот, нужно, чтобы мыслитель, желающий подчинить таким образом историю, сам пошел в школу фактов и вошел в факты... Эйдетика истории больше не избавляет нас от исторического исследования. Философия как мышление последовательное и приводящее к классификации фактов сообразно с их ценностью и их истинностью сохраняет, в глазах Гус­серля, свою функцию последней инстанции, но ей следует начать с того, чтобы понять все виды опыта», там же, р. 52.
Оправдана ли такая интерпретация?
Гуссерль признает право за релятивизмом, привя­занным к историко-антропологическим «фактам» как таковым и в их фактичности. Это право Гуссерль нико­гда не оспаривал, даже в ФСН. Исторические априори, к которым он всегда апеллировал, - причем все больше и больше, — он никогда, кажется, не выставлял в каче­стве «ключей [117] от истории» или «картины всех ис­торических возможностей до всякого опытного исследо­вания». Поскольку история и исторические возможно­сти, о которых говорит здесь М.Мерло-Понти, пред­ставляют материальное и определенное содержание ис­торических преобразований, то есть фактично возмож­ное, реализуемое в таком-то обществе, культуре, эпохе и т.д., то так истолковывать Гусерля означало_бы при-писать ему претензию дедуктивно_априори вывёсти саму фактичность. Нельзя останавливаться на такой гипотезе, которая противоречит самим предпосылкам феноменологии. Бесспорно, Гуссерль полагал, что все определённые возможности истории должны согласо­вываться с априорными сущностями историчности, ка-сающимися любой возможной культуры, любого воз-можного языка, любой возможной традиции. Но он никогда и не мечтал о том, чтобы предвидеть, с помо­щью какой бы то ни было эйдетической дедукции, все
Гуссерль просто напоминает нам об их предпосылках. Кстати, за­дачу занятия феноменологией, которая единственная может про­лить на них свет, нередко брали на себя - более или менее явно -сами ученые.
Эта оговорка была сформулирована в виде выражения почтения истории как науке о духе в ФСН 327-8.
В этом письме от 11 марта 1935 г. Гуссерль говорит в частности о «неоспоримой правомерности, которой обладает «исторический реля­тивизм как антропологический факт*, а также о возможной и необхо­димой задаче понимающего вчувстеования (Einfühlung) в «не обладаю­щие историей» примитивные общества. Он энергично настаивает на том, что права так понятого релятивизма удерживаются и «сохраняют­ся» с помощью производимого трансцендентальной феноменологией «интенционального анализа», Переписка VII, S. 161-4.
Та же интерпретация представлена в статье (1951) 5Osq (перепеча­тано в (1960) 123-43).

ЖакД,ерриЗй
Введение
149
фaкты, все чacтные вoзмoжнocти, которые должны бы-ли бы согласоваться с этими априори универсальной
историчности.                 
Но не дедуцировать фактичность априори - это ли называется «пойти в школу фактов» ? Отнюдь, если это означает, что нужно отбросить эйдетическую интуи­цию, пусть даже и временно, и использовать факты иначе, чем в качестве примера, в имагинативной ва­риации. Техника вариации в эйдетическом прочтении никогда не ставила целью исчерпать многообразие фактичных возможностей: напротив, она обладает при­вилегией действия лишь в одной из этих возможностей в каком-то взятом для примера сознании. Никогда не было у нее и миссии «избавить нас от исторического исследования»; или, по крайней мере, если она это и де­лает, то вовсе не с тем, чтобы заменить историческое исследование идущей впереди фактов «уединенной реф­лексией историка» (там же); просто она в принципе предшествует всякому материальному историческому исследованию и не. нуждается в фактах как таковых, чтобы обнаружить перед историком априорный смысл его деятельности и его объектов. Для определения этого смысла Гуссерль столь мало ведет речь о необходимости «начать с того, чтобы понять все виды опыта», об от­брасывании или ограничении техники [118] имагина-тивного варьирования, что даже подробно и часто предписывает ее в НГ, одном из своих последних тру­дов. Она остается в его глазах «методом», с помощью /которого мы получаем определенное априори, а именно
«универсальное и при этом надежное, постоянно верное истоку Ап-риори исторического мира»
И далее:
' «...мы в состоянии, и вполне осознанно, в совершеннейшей свободе переосмыслить, перефантазировать наше человеческое историческое существование... И как раз в этом свободном варьировании и пробега-нии жизненно-мировых мыслимостей и выступает с аподиктической
очевидностью тот сущностно-всеобший состав, который проникает собой все варианты... При этом мы избавились от всякой связ с фак­тически значимым историческим миром, рассматривая его лишь как одну из мыслительных возможностей» (НГ383).
Бесспорно, имагинативное варьирование и редукция еще берут здесь фактически за точку отсчета фактич­ность. Но опять-таки они удерживают из факта одну лишь его экземплярность и сущностную структуру, его «возможность», а не его фактичность.
Если открытие априорных структур и инвариантов универсальной историчности методологически и юри-дически первично, оно нас ничему не учит - это оче­видно, и Гуссерлю прежде всего, — об особенности каж­дого реального общества и каждого исторического момента, как они предстают социологу или историку. Никогда не стоял вопрос и о том, чтобы
«сконструировать одним простым имагинативным варьированием своего опыта то, что составляет смысл других опытов и других циви­лизаций»136.
[119] Если все же я «сконструировал» бы таким спосо- бом «смысл других опытов и других цивилизаций», то для того, чтобы открыть то, что их тоже делает опытами и цивилизациями, но не то, в чем они другие. Чтобы доб­раться до смысла всякой цивилизации или всякого опыта, мне бы понадобилось редуцировать то, что есть
Merleau-Ponty (1960) 135. Комментируя то же письмо, Мерло-Пон-ти пишет: «Он (Гуссерль) вроде бы признает здесь, что философ не может непосредственно достичь всеобщего с помощью простой реф­лексии, что он не в состоянии ни обойтись без антропологического опыта, ни сконструировать одним простым имагинативным варьиро­ванием своего собственного опыта то, что составляет смысл других опытов и других цивилизаций».
В Феноменологии восприятия весь последний период гуссерлевской мысли был уже интерпретирован как «молчаливый разрыв с филосо­фией сущностей», разрыв, которым он «лишь прояснил и тематизиро-вал уже давно применявшиеся аналитические приемы» (р. 61).

150
Жак Reppuda
Введение
151
моего (в смысле фактичности, разумеется) в том опыте и в той цивилизации, из которой я фактически исхожу. Как только был бы прояснен этот смысл опыта или ци­вилизации вообще, я на законном основании мог бы попытаться определить различие между определенными опытными и цивилизационными фактами. Но это во­все бы не означало, что я должен буду с этого момента отбросить всякое эйдетическое отношение. Внутри са­мой большой фактичной детерминации возможны и необходимы и другие редукции, которые нужно проде­лывать осторожно и в соответствии со степенью их все­общности, зависимости и т.д., всегда учитывая, как уточняет Гуссерль в НГ, правило строгой «субсумпции» частного общему. В той мере, в какой растет материаль­ная детерминация, «релятивизм» расширяет свои пра­ва, но поскольку он в самой высокой степени зависим, то он никогда не сможет, как уточняет Гуссерль в том же письме, стать «последним словом научного познания».
Работа историка, социолога, этнолога и т.д., конеч­но, создает в момент встречи с фактичным различием некоторую реализованную имагинативную вариацию; ее можно прямо использовать, чтобы подступиться к конкретным и универсальным составляющим социаль­ности или историчности. Но поскольку эти инвариан­ты ничего не могут сообщить мне о специфике тако­го-то общества или такой-то эпохи, именно здесь мне особенно нужно будет «einzufiihlen» [вчувствоваться], как написал Гуссерль Леви-Брюлю. Но эта Einfuhlung как фактичная детерминация [120] различия как раз и не может учредить науку де-юре. Она сама возможна не иначе, как внутри и в силу априорных универсальных структур социальности и историчности. Она предпола-гает непосредственное трансцендентальное сообщество всей тотальности конкретно-исторических чёловечеств и возможность некоторой Einfuhlung вообще. Кстати, в материальной детерминации историчностей эта Einfuh­lung строго соответствует методу любой исторической
феноменологии, поскольку проникает собой изнутри исторические значения и ставит внешнее исследование в зависимость от внутренней интуиции.
Но как тогда примирить утверждение, согласно ко­торому историчность есть горизонтная структура, столь же присущая всему человечеству, как и любому сооб-ществу, с указанием на «неисторичность» (Geschichtslo-sigkeit) некоторых архаичных обществ, содержащимся в упомянутом письме? Дело представляется так, будто, по мнению Гуссерля, эта неисторичность не обладает чистым и абсолютным значением; она могла бы лишь эмпирически, материально видоизменить априорную
структуру универсальной историчности человечества;__
она могла бы быть лишь формой историчности, харак-терной для конечных обществ, ограниченных их «тес-ными горизонтами», ещё недоступных для проникнове-ния в них «европейской» Идеи бесконечной задачи и бесконечной традиции. Их «стагнация» была бы не простым отсутствием историчности, но оконченностью в проекте и в собирании смысла. Стало быть, только лишь в сравнении с чистой и бесконечной исторично-стью европейского эйдоса архаичные общества выгля­дят «лишенными истории». Кстати, в Кризисе Гуссерль признает за всеми обществами, не участвующими в ев­ропейской Идее, лишь эмпирический тип. Таким обра-зом неисторичность выступает только нижним пре-дельным модусом эмпирической историчности. Здесь мы обнаруживаем еще и двусмысленность примера, -одновременно какого угодно образца и телеологической модели. В первом смысле можно и в самом деле сказать вместе с Гуссерлем, что всякое сообщество находится в истории, что историчность есть сущностный горизонт [121] человечества в той мере, в какой не существует человечества без социальности и без культуры. С этой точки зрения любое общество, европейское, архаичное или какое-то другое, может служить примером в эйде­тическом познании. Но, с другой стороны, Европа

152
ЖакДеррида
Введение
ровать как феноменологическое правило, что всякое осмысление эквивалентно какой-нибудь инфинитиза-ции.) С другой стороны, поскольку эти три момента яв­ляются стратами разной высоты, они фактически не ис­ключают друг друга: они не только существуют в мире, но и одно и то же общество может их содержать в себе одновременно в дифференциированном единстве орга­нической одновременности.
Гуссерлевское размьшление решительно ориентиру-ется, таким образом, на абсолютные эйдетические и те-леологические инварианты историчности. То, что эти инварианты внутренне и динамично дифференцииру-ются, не должно заставить нас упустить это из вида; дифференциация - это как раз знак того,, что речь идет об инвариантах именно историчности, о сущностях именно становления. И тогда можно соблазниться ин­терпретацией, диаметрально противоположной Мер-ло-Понти, и предположить, что Гуссерль не только не открывает феноменологические скобки перед любыми формами исторической фактичности, но и более чем когда-либо оставляет историю снаружи. Можно во вся­ком случае сказать, что прослеживаемые Гуссерлем ин­варианты истории - по определению и подобно всем условиям возможности - сами по себе не историчны. И тогда мы придем вместе с В.Бимелем к выводу, что «попытки Гуссерля тематически схватить историч-
ность можно считать неудачными» 138 .
обладает привилегией быть хорошим примером, ибо она воплощает в чистоте Телос всякой историчности бес-конечность, непреходящесть, бесконечную традируе-мость и т.д.; осмыслив чистую и бесконечную возмож-ность источности, она пробудила историю к её соб-ственной цели [fin: цель/конец]. В этом втором смысле чистая историчность также зарезервирована за евро­пейским эйдосом. Эмпирические типы неевропейских обществ поэтому являются более или менее исторически­ми; в нижнем пределе они стремятся к неисторичности.
Гуссерль пришел таким путем к различению изна-чальности различных уровней внутри самого универ-сального эйдоса историчности. В одном очень коротком фрагменте, вдохновленном близкими к идеями, он определяет три этапа или три этажа историчности. По мере того, как мы поднимаемся в этой иерархии или продвигаемся в этом становлении, историчность все более овладевает собственной сущностью. Сначала идет историчность в самом широком смысле слова, как сущность всякого человеческого существования, как то, что с необходимостью движется в духовном про­странстве определенной культуры и традиции. Непо­средственно над этим должен быть уровень европей­ской культуры, теоретического проекта и философии. Третий уровень, наконец, был бы отмечен «обращением философии в феноменологию»13'. Таким образом, револю­ция, низвергающая всякий раз предыдущий проект по­средством инфинитизации, есть лишь осмысление [122] скрытой интенции. (Можно, кстати, сформули-
Biemel (1959) 58. Бимель вполне справедливо видит в Кризисе позд­нее произведение, которое вопреки глубокой преемственности, объе­диняющей ее с предыдущими исследованиями, поспешно истолковы­вают как поворотный пункт в мысли Гуссерля. В заключение этого ценного доклада, всячески подчеркивая эту верность и преемствен­ность, автор напоминает о том затруднении Гуссерля, которое «в большом количестве рукописей группы К III» заставляло его «зада­ваться вопросом, действительно ли философии нужна история» (S. 57). В Приложениях XXV к XXVIII те. Кризису Гуссерль ставит, в част­ности, вопросы: «Почему философу нужна история философии?» (S. 495) и «К а к ему нужна история?» (S. 508).
Stufen der Geschichtlichkeit. Erste Geschichtlichkeit, 1934, Beilage XXVI, в Кризисе S. 502-3. В том же самом смысле Гуссерль пишет: «Человече­ская жизнь необходимо в широком смысле слова и как культурная жизнь в точном смысле слова исторична. Но научная жизнь, жизнь ученого в горизонте его коллег [Mitwissenschaftler] означает историч­ность нового типа» (1935, Beilage XXVII, в Кризисе S. 507). См. также ВД (Кризис S. 325). Гуссерль говорит здесь об определенном «револю­ционизировании историчности».

154
Жак Деррида
Введение
155
Но какой была бы историчность и дискурс об истории, если бы ни одна из этих инвариантностей не была воз­можна? Чтобы говорить о неудаче в [123] тематизации историчности, разве не нужно уже иметь доступ к ин­вариантному и более или менее тематическому смыслу историчности? И разве не этот смысл обнаруживается в последних размышлениях Гуссерля, сколь бы незавер­шенными они ни были?
Если бы тематизация аподиктических инвариантов и исторических априори не удалась, то разве не в боль­шей степени по отношению к истории, чем к историч­ности? Поражение было бы явным, если бы Гуссерль в какой-то момент заинтересовался чем-то вроде истории. Но, кажется, он этого никогда не сделал. Разве не явля­ется его оригинальной заслугой то, что он жестом чисто трансцендентальным (в том смысле этого слова, кото­рый не исчерпывается кантианством) описал условия возможности истории, являющиеся одновременно кон­кретными? Конкретными, потому, что пережитыми в форме горизонта. Понятие горизонта носит здесь ха-рактер решающий: «горизонт сознания» [Bewusstseinshori-zont], «горизонт достоверности», «горизонт знания»'"9вот ключевые концепты НГ. Горизонт дан в переживаю-щей очевидности, в конкретном знании, которое, как говорит Гуссерль, никогда не "выучивается", которое,
значит, не может быть дано ни в каком эмпирическом
моменте, потому, что он его всегда предполагает. Таким образом, речь идет именно об изначальном знании, ка­сающемся всей целостности возможных исторических опытов. Горизонт - это всегда-уже-здесь будущего, хра­нящего в неприкосновенности неопределенность своей бесконечной открытости, даже объявившись сознанию. Будучи структурной определенностью всякой матери­альной неопределённости, он всегда виртуально при-
сутствует во всяком опыте, являясь одновременно его единством и незавершенностью, единством предвос-хищенным во всей, своей незавершенности. Понятие горизонта превращает абстрактное условие возможно-сти критицизма в конкретную бесконечную потенциаль­ность, которая тайно была уже в нем предположена; в нем совпадают, таким образом, априорное и телеологическое.
IX
Расширив размышления до проблем универсальной историчности, Гуссерль сужает теперь поле анализа [124] и возвращается к началу геометрии; на несколь­ких страницах он предлагает самые конкретные во всем этом тексте описания, к которым наиболее часто обра­щались комментаторы, потому что в конце концов, как подчеркивает сам Гуссерль, они выходят за рамки «фор­мальных общих мест» и касаются конституирования гео­метрических прото-идеальностей из человеческой прак­тики в донаучной сфере мира определенной культуры.
Место этого анализа, чье содержание, как мы уви­дим, несет внутри гуссерлевского корпуса меньше но­визны, чем могло показаться, строго диктуется ритмом размышления, несмотря на всю свободу хода. Опреде­лив условия традируемости вообще, мы имеем теперь право обратиться к одной из традиций, которую и изу-чает теперь в качестве как раз образцового проводни-ка. Уточнив смысл и метод всякого изначального вопро-шания, мы задаемся одним отдельным изначальным во­просом. С другой стороны, мы признали в геометрии традициональную систему идеальных предметностей. Но в идеальной предметности нужно осмыслить и предметность, и идеальность. Можно это сделать по­рознь, несмотря на их глубокую солидарность и взаимо­обусловленность. Именно благодаря опредмечиванию
Характерное переворачивание перевода у Деррида: горизонтное сознание (conscience-d'horizon), горизонтная достоверность и тд.

156
ЖакДеррида
идеальность — в первой части текста анализируемая во­обще, a fie как геометрическая, — входит в традицию и может таким образом быть выручена, а потом и вручена [délivrée, puis livrée]. Сначала надо было, как Гуссерль и поступил, осмыслить объективность, то есть историч­ность идеальной предметности вообще. Это было обра­щение к языку, к письму, к реактивирующей способно­сти, наконец, к методу, при помощи которого можно было исследовать априорные структуры историчности. Благодаря этому методу, единственно способному вы­явить в аподиктической достоверности инварианты ис­торичности вообще, мы теперь можем вернуться, не по­кидая науки, к инвариантам же, но мира донаучного, в котором были произведены и учреждены геометриче­ские прото-идеальности. Определив [125] условия объ­ективности идеальных объектов, мы можем попытаться с помощью новой редукции конституированной науч­ной объективности и всей чистой историчности опи­сать условия самой геометрической идеальности. Iyc-серль, как мы помним, задавался выше вопросом: как иде­альный смысл, уже конституированный в субъективной имманентности, может быть объективирован и вовлечен в историю и в интерсубъективное движение? Теперь же он ставит такой вопрос: как в «предшествующий» момент могла быть конституирована сама идеальность?
По-видимому, необходимость такого возвращения через серию «зигзагов» имеет в виду Гуссерль, когда пишет:
«Этим методом мы можем также, выходя за рамки ранее выявленных нами формальных общих мест, тематизировать то аподиктическое, ко­торым в донаучном мире мог располагать перво-геометр и которое должно было ему служить материалом для идеализирования» (НГ383).
На первом этапе нужно ограничить среди априорных структур донаучного мира те, исходя из которых смогла установиться геометрия. Это описание всегда возможно потому, что слой донаучного мира не был ни оконча­тельно разрушен, ни окончательно скрыт. Он остается неприкосновенным под универсумом, заданным иде-
альной точностью науки, [универсумом,] который, со­гласно образу, приводимому Гуссерлем по меньшей ме­ре дважды, есть не что иное, как
«одеяние из идей, наброшенное на мир непосредственного созер­цания и опыта, на жизненный мир, так что любое достижение науки находит в этом непосредственном опыте и испытываемом мире свой смысловой фундамент и возвращается к нему. Это одеяние из идей виной тому, что мы принимаем за подлинное бы­тие то, что есть лишь метод»140.
[126] Нужно, значит, редуцировать идеальные осадки науки для того, чтобы обнаружить наготу догеометри-ческого мира. Это новое «эпохэ» объективных наук, проблема которого разработана в Кризисе141, сложно во многих отношениях.
1.  Оно содержит в себе прежде всего трудности лю­бой редукции, которая должна заботиться о том, как бы не стать забвением или отрицанием, отвлечением или обесцениванием того, что она методически поднимает из осадка или нейтрализует.
2.  Кроме того, редукция объективно-точной науки не должна заставить нас отказаться от любой научно­сти вообще. Тематизация Lebenswelt должна быть «науч­ной» и добраться до таких априори, которые уже не яв­ляются обычными априори логики и объективной
ОС 42-3, как раз в том параграфе, где обсуждается идеальная точ­ность геометрии. Тот же образ используется в Кризисе (§ 9h: «Жизнен­ный мир как забытое смысловое основание», S. 52). Двойственность отношения Гуссерля к той науке, которая оценивается им максималь­но высоко как проект и максимально низко из-за ее надстроечной хрупкости и скрывающей способности, указывает на само движение «исторического» конституирования смысла: творчество, которое об­наруживает, и выпадение в осадок, которое вновь скрывает, предпола­гают друг друга.
Ср. особ. § 33-39, S. 123-51 и относящиеся сюда дополнительные тексты.

158
ЖакД,еррида
Введение
159
науки142. Гуссерль представляет это иногда «парадок­сом»: сам Lebenswelt, дообъективная сфера «субъектив­но-относительных» значений, имеет универсальную не­обусловленную структуру, предписанную самой этой относительности143. И именно в априори Lebenswelt'à «укоренены» и «обоснованы» априори логики и объек­тивной науки (S. 132). По наивности люди держатся за них и не ведают их «смысловой связи» (Sinnbeziehung) с жизненным миром. Без этого учреждающего отноше­ния они повисают «в воздухе» (S. 144).
3. Наконец, недостаточно отменить те истины науки, которые Гуссерль вслед за Больцано называет «истина­ми в себе» (S. 132); [127] нужно непрестанно проблема-тизировать отношения между субъективно-относитель­ными истинами Lebenswelt'à и объективно-точными истинами науки. Парадокс их взаимоотношений делает «загадочными» одновременно и те и другие истины (S. 134). Как раз в неопределенности этой загадки, в не­постоянстве этого промежутка и должно простереться эпохэ, между αρχή и τέλος'οΜ какого-то перехода. Две истины, истина δόξα и истина επιστήμη, чьи смыслы и априорности сами по себе гетерогенны, пре­бывают в ситуации взаимозависимости (Aufeinanderbe-zogenheit) (S. 134). Истина «в себе» есть в не меньшей степени истина самого субъективно-относительного ми­ра, на котором она зиждится. Конечно, имеется и наив­ная легкость беспочвенности (Bodenlosigkeit), a именно: рационалистов и традиционных ученых, вращающихся без стесненья в атмосфере логических и объективных априорностей, не связывая их с их исторической почвой в жизненном мире, не тревожась за свою собственную
ответственность, не спрашивая себя: что я делаю? и откуда это пришло? Но есть и наивность более тяжелая и более современная по стилю: наивность глубины, а не легкости, она состоит в скатывании к донаучному восприятию без проблематизации «трансгрессии» (Über­schreitung) (S. 142) истин жизненного мира к миру ис­тин «в себе». Возвращение к структурам донаучного опыта не должно прерывать поддержание вопроса: . как априорности научной объективности могут конституи-роваться исходя из априорностей жизненного мира ? Если такой вопрос не поддерживается, то это возвращение в желании обрушить правомерную реакцию на то, что Гуссерль назвал «интеллектуалистской гипертрофией» (S. 136), рискует при всей своей проницательности от­речься от любой научности вообще и от всякого фило­софского достоинства. Если учесть, что этот вопрос одновременно исторический и трансцендентальный, то становится видно, на какой безответственный эмпи­ризм обрекли бы себя все [128] «феноменологии» дона­учного восприятия, не задавайся они этим вопросом.
Не следует также забывать, что донаучный мир, ко­торым располагал протогеометр и который и мы таким образом находим, не обладает радикальностью того допредикативного мира, к которому Гуссерль, особенно в ОС144, стремится вернуться. Это культурный мир, уже сформированный предикацией, ценностями, эмпириче­скими техниками, практиками измерения и индуктивного вывода, обладающими своего рода достоверностью.
Это помогает нам дополнительно уточнить зависи­мость и определенную вторичность нашего текста. Они свойственны любой точке отсчета и любой путеводной
Там же. О трудности и необходимости научной тематизации Lebenswelt'a ср. S. 124. О различии между двумя видами априори см. прежде всего S. 140-5. В ДТ «логическое» всегда означает «выпавшее в осадок».
Там же, S. 145-6. О структурном постоянстве донаучного жизнен­ного мира ср. также S. 51.
144
Допредикативный мир, который в этой работе не был достНГнут в своей первой радикальности и который предполагает, как и ИI, уже конституированную темпоральность. Ср. по этому поводу И1, особ. § 81, S. 181-2 и ОС § 14, S. 72. [И1: Переживания не существуют вне временности как формы, необходимой для связи одних переживаний с другими.]

160
Жак Reppuda
Введение
161
нити во всяком размышлении об универсальной исто­ричности. Конечно, донаучный мир был открыт в его существенных структурах с помощью двойной редук­ции: редукции всякой определенной фактичной куль­туры и редукции научных надстроек, выходящих далеко за рамки определенных культурных областей с тем, что­бы освободиться от них. Но не стоит забывать, что и этот культурный донаучный мир может быть в свою очередь редуцирован радикальным «эпохэ», если захо­теть добраться до того, что уже всегда предположено: вплоть до трансцендентального конституирования объ­екта вообще (еще прежде идеального объекта, который, однако, служит образцовой моделью объективности), до допредикативного слоя опыта, до статического и ге-нетического конституирования эго и альтер aro, до примордиальной темпоральности и т.д. Кстати, эти ре­дукции задействованы в текстах, предшествующих Кризису. Уже в И / расширение трансцендентальной ре-дукции достигает предварительным образом эйдетики истории, которую, как считал Гуссерль, ему еще пред­стояло предпринять. Оправдав выведение из игры «всех эйдетических областей трансцендентного порядка», [129] «реальной физической природы», эмпирических и эйдетических (геометрия, кинематика, чистая физика и т.д.) наук о природе, Гуссерль писал:
«Тем же образом, что мы исключили все опытные науки о животных и все эмпирические науке о духе, рассматривающие частных лиц в част­ных союзах, людей как субъектов истории, носителей культуры, но в то же время и культурных образований и т.д., так же мы исключаем теперь соответствующие этим предметностям эйдетические науки. Мы делаем это заранее и вполне сознательно; ибо, как всем известно, до сих пор эти эйдетические науки (например, рациональная психология, социо­логия) не пришли ни к какому или ни к какому чистому и безукоризненно­му обоснованию» (И/§ 60, S. 129).
Значит, можно сказать, что Гуссерль заранее подверг ау­тентичной трансцендентальной редукции эйдетику ис­тории, которую он собирался конституировать, начи­ная с Кризиса. Несомненно, из-за этого в НГ никогда не
употребляется слово «трансцендентальный», почти все­гда зарезервированное Гуссерлем для конституирующей и чистой деятельности эго. Если нам пришлось самим говорить о трансцендентальной историчности, то это чтобы отличить ее как от эмпирической истории, так и от некоторой простой эйдетики истории, параллельной другим эйдетикам природы и духа.. Эйдос исторично-сти, такой, каким он разъяснялся начиная с Кризиса, по-видимому, вышел за рамки, предварительно пред­писанные ему в И 1. Наука о нем - это уже не просто одна среди прочих наук о духе. Это наука о деятельно-сти, конституирующей всю сферу идеальной абсолют­ной объективности и все эйдетические науки. Что эта конституирующая история сама более глубоким обра­зом конституирована, это, вне всяких сомнений, один из наиболее постоянных мотивов гуссерлевой мысли; и один из самых сложных, так как он плохо сообразуется с мотивом историчности, пронизывающим, как все чаще говорил Гуссерль, все насквозь, и прежде всего, само эго145.
X
Каковы же самые сущностные и общие составляющие донаучного культурного мира? Или, скорее, каковы те заключающиеся в нем инвариантные структуры, кото­рые обусловили появление геометрии? Как бы глубоко ни было наше неведение исторических фактов, мы зна-
Все эти трудности сосредоточиваются в том смысле, который Гус­серль придает выражению «трансцендентальная история», используе­мое им, насколько нам известно, только один раз - в неизданных ру-кописях группы С (С 8 II, октябрь 1929 г., S. 3): речь здесь идет о тех отношениях между монадами, которые, разумеется, рассматриваются сами но себе как интенциональное видоизменение монады вообще, в ее первичной темпоральности, - отношениях, благодаря которым ста­новится возможным конституирование совместного мира. Отношения эти структурно предполагают горизонт истории духа, прошлой и буду­щей; она открывает то, что не может дать восприятие.

162
Жакйеррида
Введение
163
ем непосредственным и аподиктичным знанием, в ко­тором мы в любой момент можем дать себе отчет:
1) что этот догеометрический мир был миром ве­щей, помещенных в не-точные [anexacts] пространство и время146;
2) что эти вещи должны были обладать «телесно­стью». Телесность есть особая детерминация вещности (Dinglichkeit) вообще; но поскольку культура должна была уже возделывать мир, ибо язык и интерсубъективность с необходимостью предшествовали геометрии147, то телес­ность не покрывает вещность исчерпывающим образом:
«ибо с необходимостью совместно живущих людей нельзя мыслить как просто вещи, равно как и структурно сюда же относящиеся куль­турные объекты не исчерпывают своего содержания в телесном бы­тии» (НГ383-4);
3) что эти чистые тела должны были иметь про­странственные формы, формы движения и «деформи­рующие процессы»;
[131] 4) что с этими пространственно-временными до-геометрическими формами должны быть необходимо «соотнесены», при помощи дополнительной эйдети­ческой детерминации, материальные качества (цвет, вес, твердость и т.д.).
Объясняя в ИI принципы артикуляции и внутрен­ней структуры регионов, Гуссерль рассматривал эти эй­детические характеристики, которые станут непосред­ственной темой НГ, как некие указатели:
«Структура высшего конкретного рода (региона) из частично разде­ленных, частично взаимоукорененных друг в друге высших родов со­ответствует структуре относящихся сюда конкретных вещей из час­тично разделенных, частично укорененных друг в друге низших разли­чий; например, у вещи — временная, пространственная и материальная определенность» (И/§ 72, S. 150. Ср. также § 149).
Геометрия и чистая кинематика (как и все с ними свя­занные науки, которым эти служат примером) будут, таким образом, эйдетиками материальными, раз в каче­стве объектов они имеют вещную, а затем и телесную детерминацию объекта в целом. Но они суть абстракт­ные материальные науки, так как занимаются лишь оп­ределенными эйдетическими составляющими телесной вещи вообще, абстрагируясь от независимой и кон­кретной целостности (включающей и «вещественные» (stoffliche) чувственные качества и совокупность их предикатов). Формы пространственные, временные и формы движения всегда удерживаются из целостности воспринимаемого тела.
Сам по себе статический анализ мог бы априорно и строго напомнить нам, что протогеометр всегда уже располагал неточными пространственно-временными формами, морфологическими типами со «смутными» сущностями, вполне способными создать возможности для описательной геометрической науки. Ее можно было бы назвать географией. [132] По этому поводу строгость эйдетического утверждения, как и строгость определе­ния смутных сущностей, вовсе не страдает от необхо­димой неточности воспринимаемого объекта. Надо убе­речь себя от научной наивности, заставляющей считать эту не-точность [anexactitude] объекта или концепта «изъяном», неточностью [inexactitude] (ИI § 74, S. 155). Весь § 74, посвященный «Наукам описательным и нау­кам точным», чрезвычайно важен для понимания НГ. Здесь же Гуссерль пишет:
«Самая законченная геометрия и совершеннейшее практическое вла­дение ею не в состоянии помочь естествоиспытателю найти выраже-
Эта идея, уже развитая в § 9а Кризиса, более непосредственно впи­сана в анализ жизненного мира в § 36, S. 142, в форме, идентичной той, которую она принимает в НГ. [Гуссерль указывает здесь, что до­научный мир обладает той же, что и научный, «общей структурой», например, пространство-временностью, но, конечно, без "точности" геометрии, то есть без идеальных математических точек, "чистых" прямых, плоскостей и т.д.]
Таким образом получает оправдание тот факт, что в НГ анализ языка и совместного бытия предшествует анализу науки.

164
ЖакД,еррида
Введение
165
ние (в точных геометрических терминах) тому, что он выражает про­сто, понятно и вполне уместно словами: зубчатый, зазубренный, зон-тикоподобный, линзообразный и т.п. - то есть понятиями с у щ -ностно и неслучайно неточными и в силу этого также и нематематическими».
5) что под давлением практической необходимости в повседневной жизни могут бытъ восприняты, воспро­изведены и последовательно улучшены определенные формы и определенные преобразовательные процессы, например, ровные линии, гладкие поверхности и т.д. Всякая морфологическая, то есть догеометрическая, детерминация производится сообразно с качественной постепенностью чувственного созерцания: более или ме­нее полированные поверхности, более или менее грубые стороны, линии или углы и т.д. Это не запрещает стро­гой и однозначной эйдетической фиксации смутных морфологических типов. В НГ Гуссерль пишет в одном несколько загадочном замечании в скобках, что до воз­никновения точности, «исходя из фактического, вариа­тивным методом определяется сущностная форма» (НГ384). Смысл этого замечания становится яснее в свете И 1 и Кризиса. С помощью имагинативной вариа­ции мы можем получить морфологические типы неточ­ные, но чистые: например, «круглое», под которым строится геометрическая идеальность [133] «круга»148. Такова операция «субструкции», понятие которой раз-
вивается и в Кризисе. Но тип «круглое» в не меньшей степени наделен уже известной идеальностью; его не перепутаешь с многообразием естественных форм, которые ему более или менее соответствуют в вос­приятии. Только имагинативная наводка может на­стичь его в его до-геометрической чистоте. Но эта чистая идеальность - чувственного порядка, и нуж­но тщательно отличать ее от чистой геометрической идеальности, освобожденной от всякой чувственной или имагинативной наглядности. Именно имагина-ция поставляет мне чистый морфологический тип, и «воображение может лишь преобразовывать чувст­венные формы снова в чувственные формы» {Кри­зис § 9а, S. 22). Чистая чувственная идеальностьпо-мещается, таким образом, по Гуссерлю, на до-мате­матическом уровне. Будучи однажды конституиро-вана, чистая математика была бы доступна одному лишь «пониманию» (понятие которого не имеет у Гус­серля точного технического смысла) и уж во всяком случае какой-то постигающей деятельности в смыс­ле картезианского рационализма, так как она осво­бождаетсяодновременно, как от двух однородных способностей, и от воображения, и от чувственно­сти. Он пишет по этому поводу в Кризисе в несколь­ких хорошо поясняющих дело строках, чье точное содержание, кажется, в других гуссерлевых текстах не встречается:
«В наглядном окружающем нас мире, абстрагирующим взглядом, направленным на пространственно-временные образы, мы постигаем "тела" — не геометрически-идеальные тела, а именно те тела, которые мы действительно постигаем, и с содержанием, которое действительно есть содержание опытное. Как бы произвольно мы их в воображении ни передумывали - свободные, в известном смысле "идеальные" возможности, которые мы таким образом получаем, суть не что иное, как геометрически-идеальные возможности, а не вписанные в идеальное пространство [134] геометрически "чистые" формы - "чистые" тела, "чистые" прямые, "чистые" поверхности, "чистые" фигуры, а также протекающие в "чистых" фигурах дви-
См. об этом И1% 75 и сноски 3 и 4 на р. 238 французского перево­да. [Чистые переживания могут достНГать строгости, то есть однознач­ности, и не будучи точными, например, в до-научном мире. Предель­ные понятия типа 'круга' подстраиваются под морфологические поня­тия, предложенные природой ('круглое').] В ФА можно найти сходный принцип различения между множественностью перцептивной и мно­жественностью арифметической, который здесь предвосхищается. С дру­гой стороны, такого же типа различение между определенным «сти­лем» причинности или доматематической индуктивности и причинно­стью и индуктивностью чистой физики проводится в Кризисе и прило­жениях, особенно в текстах, посвященных Галилею.

Жак Деррида
Введение
167
жения и деформации. Геометрическое пространство не означает,, следовательно, никакого воображаемого пространства"149.
Хотя геометрическая идеальность производится, исходя из чувственной морфологической идеальности, эта фак-то-историческая точка отсчета отменяется как основа­ние внутри конституированной геометрии. Имагина-тивно-чувственная идеализация, без которой геомет­рия не смогла бы родиться, ставит в свою очередь весьма щекотливые проблемы начала, что вполне осознавал и Гуссерль. Однако это начало, хотя оно и было началом того, что предшествовало и обусловливало геометрию, не смешивается с началом самой геометрии и всех свя­занных с ней возможностей; оно лишь санкционирует то, что мы выше назвали «географией». В любом фено-менологическом возвращении к истокам понятие внут­ренней или внутренне присущей истории и внутреннего или внутренне присущего смысла позволяет наметить, обозначить и приостановить, если не предотвратить, «регресс в бесконечность». Внутренний смысл геомет­рии, полученный нами с помощью статического анали­за, требует, чтобы вопрос о начале геометрии остано­вился на конституированном смысле того, что непосред-
ственно обусловило геометрию. Происхождение до-гео­метрических идеальностей [135] может быть пока ос­тавлено в тени150. Гуссерль пишет также:
«Между тем, такие вопросы, как [вопрос] о прояснении истока гео­метрии, имеют свою замкнутость, которая не требует выхода за рамки упомянутых донаучных материалов» (НГ378).
Проблемы начала, поставленные за пределами этой замкнутости и касающиеся смысла до-точной и до-объективной пространство-временности могли бы занять место внутри той новой трансцендентальной эстетики, которую Гуссерль намечает — особенно в За­ключении к ФТЛ151.
Доступ к истоку чувственной идеальности, продукту воображения, потребует, следовательно, и прямой тематизации воображения как та­кового. Однако оно, при всей его решающей операциональной роли, никогда не было в достаточной степени исследовано Гуссерлем. Оно сохраняет двойственный статус: будучи вторичной и производной воспроизводящей способностью, оно, с другой стороны, выступает проявлением радикальной теоретической свободы. Оно дает возмож­ность выявиться, в особенности, экземплярности факта и удерживает смысл факта и за пределами фактичности этого факта. Представлен­ное в Кризисе как способность, однородная с чувственностью, оно од­новременно является тем, что отрывает морфологическую идеаль^. ность от чисто чувственной реальности.
Именно начав с прямой тематизации воображения как исходного переживания в присущей ему ситуации при помощи воображения как операционального инструмента любой эйдетики, свободно описав за­тем феноменологические условия художественного вымысла [fiction], a следовательно, и феноменологического метода, сартровский прорыв совершенно выбил из равновесия, а затем опрокинул ландшафт гус-серлевской феноменологии и покинул его горизонт.
S. 256-8. Эти страницы здесь очень важны особенно для того, что­бы определить архитектоническую ситуацию НГ. О смысле этой «трансцендентальной эстетики» ср. также КМ§ 61.
[ ФТЛ: Гуссерль подводит итог своему предприятию. Трансценден­тальная логика — это не какая-то вторая, наряду с традиционной, ло­гикой, но «пробужденная феноменологическим методом радикальная и конкретная логика». Ее самой высшей и всеохватывающей частью будет логика абсолютной науки, но войдет в нее также и логика, или, что одно и то же, онтология мирская (mundane), разворачивающая
149
Кризис § 9а, S. 22. Если и создается впечатление, что здесь слы­шится Кант («геометрические теоремы не суть что-то вроде определе­ний чистого творения нашей поэтической фантазии», Prolegomena § 13), то остается все же существенная разница; согласно Канту, геометрия не является фантазией, потому что она основывается на всеобщих формах чистой чувственности, на идеальности чувственного про­странства. По Гуссерлю, наоборот, она не является фантазией, по­скольку она оторвана от всякой чувственной почвы вообще. Если сле­довать Канту, то достаточно было бы очиститься от эмпирической и материальной чувственности, чтобы избежать эмпирического вообра­жения. Таким образом, в том, что касается, по крайней мере, структу­ры математической истины и познания, если не их начала, Гуссерль остается ближе к Декарту, нежели к Канту. И действительно, для Канта, и на это достаточно часто указывалось, понятие чувственности уже не выводится из какого-то «сенсуалистского» определения. Вряд ли это всегда можно сказать о Декарте и Гуссерле.

168                                                                                             ЖакДеррида
Парадоксальным образом, именно потому, что идеаль­ность геометрического пространства не воображаема, а значит, и не чувственна, она может соотнестись с то­тальным единством чувственного мира, и определенная прикладная геометрия остается возможной, причем до такой степени, что сливается в нашем восприятии с «подлинной природой», которую она одновременно и скрывает152. В самом деле, чувственная идеальность, всегда [136] рожденная от воображения, могла дать по-
Введение
1.55
вод лишь для фантастического пространства и науки о пространстве, для непредвиденного и неорганического размножения морфологических типов. В этом случае нам было бы уже невозможно утверждать, как мы это с полным правом и уверенностью делаем, что «мы обла­даем лишь одной, а не двойной универсальной формой ми­ра, лишь одной, а не двоякой геометрией» (К§ 9с, S. 33).
Это чувственное (и в какой-то степени эмпириче­ское, хотя в отношении фактов, подверженных вариа­ции, имагинативная идеальность морфологического типа уже не просто эмпирична) предвосхищение дейст­вительно не только для форм, но и для геометрического измерения. Оно реализуется практикой и для практики, например, начиная со «стремления к справедливости при разделе поровну» (НГ 384). Эмпирическая техника измерения в землемерном деле, архитектуре и т.п., должна с необходимостью принадлежать любой до-на­учной культуре. В НГ Гуссерль не распространяется на этот счет. В Кризисе он, по-видимому, оценивает эмпи­рическое ремесло измерения как более высокий, чем чувственная морфология, этап на пути к чистой гео­метрической идеальности. Оно двигает прогресс в сто­рону однозначной, интерсубъективной, то есть идеаль­но-объективной детерминации геометрической вещи153. На более высоком или гораздо более позднем уровне как новая революция внутри геометрии будет охаракте­ризована арифметизация геометрии; начало этой нау­ки, кстати, будет лишь еще глубже погребено, а сама она «обессмыслена»154.
универсальное априори чистого возможного мира, получаемого мето­дом эйдетической вариации из фактически данного мира как руково­дящего "примера". Отсюда будут исходить ступени большой пробле­матики «мировой логики» (Welt-Logik). Базисной ступенью послужит "трансцендентальная эстетика", названная так по аналогии с кантов-ской. Она займется эйдетической проблемой возможного мира вообще как мира "чистого опыта", то есть эйдетическим описанием универ­сального априори, без которого в чистом опыте не могут появиться целостные объекты и невозможно конституирование природы, мира как пассивно-синтетического единства. Одним слоем этого априори является эстетическое априори пространственности-временности. Над трансцендентальной эстетикой надстраивается логос объективно­го мирового бытия и наук в "высшем" смысле, разрабатывающий "точные" теории. На самом деле возникает (сначала в форме точной геометрии, потом галилеевой физики) наука нового стиля, не описа­тельная, типизирующая и схватывающая в понятиях "эстетические" образы и данности чистого созерцания, а «идеализирующе-логифици-рующая» наука, первой исторической формой которой была платони-зирующая геометрия, говорившая не о прямых, кривых и т. д в их дей­ствительном и возможном явлении, а о регулятивной идее идеального пространства явления. Вся "точная" физика оперирует такими "иде-альностями", а значит, подменяет действительно переживаемую при­роду, природу реальной жизни природой как идеей, как регулятивной идеальной нормой, как ее логосом в некотором высшем смысле. Все это ставит перед радикальным самоосмыслением и трансценденталь­ной критикой "точных" наук гигантские проблемы, решить которые можно только на путях феноменологического исследования.
КМ: Ко второму этажу «трансцендентальной эстетики» относится теория опыта Чужого, так называемого вчувствования.)
«Обмен между априорной теорией и эмпирией столь привычно повседневен, что мы обычно склонны не отличать пространство и пространственные образы, о которых говорит геометрия, от тех, кото­рые встречаются в опытной действительности» (Кризис 9а, S. 21).
Там же. О землемерном деле см. особ. § 9а, S. 24-5. О землемерном деле как «догеометрической деятельности», представляющей «для гео­метрии смысловой фундамент» см. § 9h, S. 49.
Ср. Кризис § 9f, S. 43-4. Гуссерль говорит здесь об «арифметизации геометрии», которая «как бы сама по себе ведет к ее обессмысливанию*. Формализующая алгебраизация была представлена как угроза изна­чальному смыслу и «ясности» геометрии уже в ИI, где ««чистый» гео-

170
ЖакДеррида
Введение
171
[137] Итак, мы априори знаем, что вещь, тело, до-точ­ная пространство-временность, смутные морфологиче­ские и форономические типы, искусство измерения и возможность имагинативного варьирования должны были уже наличествовать в культурном поле, предста­вавшем перед «философом, который еще не знал геомет­рии, но которого мы должны помыслить как ее изобрета­теля» (НГ 384).
Ибо учреждение геометрии не могло не быть актом философским. Гуссерль, который часто говорил о «пла-тонизирующей геометрии» (ФТЛ Schlusswort, S. 257), всегда приписывал этому учреждению смысловую одно­временность с «платоновской школой» (И1§ 9, S. 24), с «платонизмом» (Кризис § 9, S. 20), с греками, «ведомыми платоновской теорией идеи»155, с «платоновским идеализ­мом»156 и т.д. Философ - это человек, учреждающий тео-[ретическое отношение; оно есть не что иное, как ради­кальная свобода духа, позволяющая преодоление конеч­ного и открывающая горизонт знания как пред-име­ния, имения-перед, то есть горизонт бесконечного про-
екта или задачи (Vorhaben). Тем самым оно делает воз­можным решающий «переход к пределу» идеализации и конституирование математического поля вообще. Есте­ственно, этот переход к пределу есть лишь преодоление всякого чувственного и фактичного предела. Речь идет здесь об идеальном пределе бесконечной [138] транс­грессии, а не о фактичном пределе трансгрессирован­ной конечности.
Отталкиваясь от учреждающей инфинитизации, ма­тематика узнает еще и другие, новые инфинитизации, которые будут равнозначны внутренним революциям. Ибо если изначальная инфинитизация и открыла гре­кам математическое поле бесконечной продуктивно­сти, она от этого не перестала сначала ограничивать ап­риорную систему этой продуктивности; сама бесконеч­ность содержания продуктивности будет ограничена внутри априорной системы, у греков всегда замкнутой. Поводырем послужит здесь эвклидова геометрия, или, точнее, «идеальный Эвклид», говоря словами Гуссерля, апеллирующего к смыслу, а не к историческому факту. Позже, на заре Нового времени, сама априорная систе­ма будет низвергнута новой инфинитизацией. Но и она произойдет только внутри бесконечности как возмож­ности математического априори вообще. Поэтому, мо­жет быть, стоит различать между инфинитизацией как учреждающим актом математики, то есть как выяв­лением самой математической априорности, воз­можности математики вообще, и, с другой стороны, инфинитизациями как расширениями априорных систем. Эти последние лишь добавят какие-то пара­метры бесконечности к имеющимся априори, но не коснутся априорности как таковой. В НГ Гуссерля интересует только инфинитизация в первом из этих смыслов. Вот почему он редуцирует все априорные системы геометрии прошлой и будущей с тем, чтобы в истоке ухватить начало самой априорности, то есть учреждающую инфинитизацию.
метр» определялся как «отказывающийся от алгебраического метода» (§70).
Кризис § 8. Гуссерль часто обращает наше внимание на то, что ссылки на Грецию, на греческое происхождение философии и матема­тики не несут с собой никакого внешнего историко-эмпирического смысла. Это лишь событийный указатель изначального внутреннего смысла. Ср. об этом особ. ВД S. 325-6. [При всем сходстве с древними индусами, китайцами и т.д. только греки, согласно Гуссерлю, отлили универсальный "космологический" интерес в сущностно новую фор­му теоретической установки и образовали существенно новую форму научного сообщества.] «Указательный» характер такого языка, конеч-но, предполагает разрешенной всю проблематику определённой фено-менологии истории.                                                 
Наука о реальности и идеализация. Математизация природы (напи­сано до 1928 г.) (Приложение к Кризису S. 291). Помимо этого текста, наиболее точный с исторической точки зрения эскиз отношений меж­ду философией Платона и возникновением чистой матеметики по­средством идеализации и перехода к к бесконечно малым был опубли­кован Р.Бемом в ПФ (1923-4), Приложение VII, S. 327-8.

17?
Жак Reppuda
Введение
173
Такое различение, возможно, смогло бы учесть заме­ченное П.Рикером противоречие между ВД и самим Кризисом, который
«отнял у греческой мысли и, особенно, у эвклидовой геометрии заслу­гу замысла бесконечной задачи познания» (Ricoeur (1949) ЗОО п. 1).
[139] Отличие между двумя бесконечностями, которое мы предлагаем учитывать, совсем не должно, впрочем, стереть оппозицию, бросающуюся в глаза при букваль­ном следовании тексту. Поместим один рядом с другим два наиболее непримиримых отрывка:
А) «Только греческая философия ведет в собственном развитии к науке [, состоящей из] бесконечных теорий, чему греческая геометрия явля­ет уже тысячелетия господствующий пример и образец. Математика, идея бесконечности, идея бесконечных задач - это строительство Вавилонской башни, остающееся, несмотря на невозможность окон­чания, осмысленной в своей бесконечности задачей. Коррелятом та­кой бесконечности выступает новый человек, человек бесконечных целей». И далее: «Была открыта бесконечность, и, прежде всего, в форме идеализации величин, мер, чисел, фигур, прямых, вершин, плоскостей и т.д... Теперь, без какой бы то ни было явной гипотезы по этому поводу, наглядная природа и мир превращаются в математиче­ский мир, в мир математических естественных наук. Древний мир раз­вивался, и с его математикой осуществилось и первое открытие беско­нечных идеалов и бесконечных задач. Оно станет на все времена путе­водной звездой наук» (ВД [1-й фрагмент по рукописи МШ511Ь, опубл. Рикером, 2-й - по Husserliana 340-1]).
Б) «Они [древние] уже и в самом деле идеализировали под влиянием платоновской теории идей и эмпирические числа, и меры, и эмпири­ческие пространственные фигуры, и точки, линии, плоскости, тела; тем самым геометрические теоремы и доказательства были превраще­ны в идеально-геометрические теоремы и доказательства. Более того: с эвклидовой геометрией возникла в высшей степени поразительная идея систематической единой дедуктивной теории, которая была на­правлена на далеко и высоко поставленную идеальную цель, основы­валась на "аксиоматических" базисных понятиях и положениях и раз­ворачивалась в выводах аподиктического характера, - идея целого, по­строенного из чистой рациональности, целого, постижимого в своей необходимой истине и состоящего из сплошных необходимых, непо­средственных и опосредованных, истин. Но эвклидова геометрия и древняя математика знают вообще только конечные задачи, только
замкнутое конечное априори. Сюда же отно­сится и аристотелева силлогистика как выше всех других стоящее ап­риори. Далеко продвинулась античность; но все же не до осознания возможности бесконечной задачи, для нас связанной как нечто [140] само собой разумеющееся с понятиями геометрического пространства и геометрии как науки о нем» (Кризис § 8, S. 18-9).
Можно заметить, что первый процитированный текст приписывает философии и геометрии греков лишь инфинитизацию в первом смысле157, то есть творческую математическую идеализацию вообще; в этом им не отказывает и Кризис. Есть бесконечность, возникающая с открытием математической априор­ности вообще и с перешагиванием через чувствен­ные конечные величины, даже если первая априор­ная система сама по себе замкнута, как сказано во втором фрагменте. Исходя из конечной априорной системы и в ней самой, уже возможна бесконечность математических операций и преобразований, пусть они и не бесконечно продуктивны. И, прежде всего, невзирая на замкнутость системы, мы находимся в математической бесконечности, достаточной, чтобы окончательно подвергнуть идеализации и преодоле­нию чувственные и фактичные конечности. Беско­нечная бесконечность современной революции мо­жет, следовательно, заявить себя в конечной беско­нечности древнего создания. Вполне осознав, что они создали математическую априорность, греки просто-напросто не отдали себе отчета в уже содер­жавшихся в ней бесконечных потенциях и, стало быть, разумеется, в чистой и бесконечной историч-ности математики. Это произойдет лишь постепенно и позже, в чёрёде революционных шагов, в соответ-
В этом отношении можно сказать, что ВД и НГ ближе друг другу, чем любой из них к Кризису. Оба текста заняты прото-началом, пред­шествовавшим «галилеевскому» началу Нового времени. Сравни с тем, что мы сказали выше о редукции галилеевской установки.

174
ЖакЛеррида
175
Введение
ствии с глубокой историчностью математики и с твор­ческой мощью, всегда действующей как откровение158.
Будь оно так, не был бы так резок контраст между двумя текстами, один из которых мог бы тематизиро-вать математическую априорность, а другой - [141] ап­риорную систему или системы или, скорее, математи­ческую систематичность. Внутри открытой греками бесконечности возникает новая инфинитизация, кото­рая выявит предыдущую замкнутость, не такую, что могла бы парализовать греков на пороге самой матема­тической бесконечности, но замкнутость, вторично ог­раничивающую их внутри математического поля вооб­ще. Даже в духе Кризиса инфинитизация Нового време­ни характерна не столько для собственно появления, сколько для какого-то возрождения геометрии. Это возрождение, впрочем, будет само по себе не чем иным, как новым стиранием первого акта рождения. Процесс внутриматематической инфинитизации159, кстати, смо-
жет впоследствии быть обобщен до бесконечности и ус­коренным темпом.
Но если каждая инфинитизация есть новое рожде­ние геометрии в ее подлинной изначальной интенции, при котором обнаруживается, что эта интенция остава­лась в известной мере скрытой из-за замкнутости пре­дыдущей системы, то в этом случае может возникнуть вопрос, правомерно ли говорить об одном начале гео­метрии. Не обладает ли геометрия бесконечностью ак­тов рождения, в которых всякий раз заявляется, еще скрытно, другое рождение? Не правильнее ли было бы говорить, что геометрия находится на пути к своему на­чалу, чем что она из него развивается?
Гуссерль бы, несомненно, с этим согласился; на его взгляд, телеологический смысл и смысл начальный всегда связаны. Заявляя о себе [142] друг в друге, они не могут обнаружиться иначе, как один с помощью другого, на бесконечном полюсе истории. Но тогда за­чем начинать геометрию в чистой идеализации и точ­ности? Почему не выводить ее из имагинативно-чувст-венной идеализации и морфологической типологии, раз точность здесь уже предвосхищается? Или, наобо­рот, почему все еще называть геометрическими систе­мы, совершенно избавившиеся от конкретной геомет­рии? Этот тип вопросов релятивизирует, конечно, спе­цифичность геометрического смысла как такового, но не ставит саму ее под сомнение. Геометрический телос есть, бесспорно, лишь особый фрагмент или сегмент какого-то универсального Телоса, ему предшествующе­го, его пронизывающего и преодолевающего. Но при­ключение геометрии четко в нем артикулируется: оно не началось как таковое до появления абсолютно чис­той и не-чувственной идеальности; оно остается при­ключением именно геометрии, поскольку чистые
Ср. по этому поводу Кризис, особ. § 8, S. 19 и § 9h, S. 52 и S. 249. [S. 19: Греческая математика знает лишь конечные задачи, конечно замкнутое априори. Понятие идеи бесконечного бытийного универсу­ма бесконечного мира идеальностей было неслыханно новым. S. 52: Говоря здесь об утрате смысла и недостатке очевидности в развитии науки, напоминающей машину, смысловые связи которой скрыты и непонятны познающему, Гуссерль задается вопросом, не приводит ли мысль о возможном существовании подобной машины, но основан­ной на понимании, к регрессу в бесконечность. С. 249 указана, веро­ятно, ошибочно.]
Фрагмент из Кризиса, по-видимому, не подвергающий сомнению «греческое» начало математики как бесконечной задачи, ставит, таким образом, трудную внутри-математическую проблему заключения [за­мыкания, clôture, Geschlossenheit], понятие которого может принимать разнообразные значения в зависимости от контекста. (По всем этим вопросам мы адресуем к кнНГе С.Башляр (1957), гл. III, с. 100, 123) Имеется, кстати, и заключение области математики вообще, в ее иде­альном единстве математического смысла, внутри которого должна будет удерживаться всякая инфинитизация, хотя бы потому, что она касается все еще идеально-математических предметностей. По поводу же математики вообще Гуссерль говорит о «бесконечном и, однако,
замкнутом мире идеальных предметностей как рабочем поле» (Кризис § 9а, S. 23).

176
ЖакДеррида
Введение
177
идеальные предметности удерживаются внутри поля, открытого греками160. Гуссерль может, таким образом, одновременно говорить о чистом смысле и о внутренней историчности геометрии и сказать, как он это часто де­лает, что универсальная телеология Разума вершила че­ловеческую историю до греко-европейского осознания; что чистая идеальность заявляет о себе в идеальности ' сцепленной и т.д. Так он спасает разом и абсолютную начальность смысла или внутренней историчности ка­ждой линии традиции, и ее «относительность» внутри истории всеобщей. Так он обеспечивает себе проник­новение в историю исключительно изнутри, особенно если он направляет взгляд преимущественно на трад-цию столь «образцовую», каковой является традиция математическая.
[143] Открытие бесконечности вовсе не было досту-пом к чему-то возможному, в самом себе аисторическо-му и обнаруженному в истории, от чего история должна была бы преобразиться. Наоборот, оно было лишь от-крытием самой истории в сбмой глубине и самой боль-шой чистоте ее сущности. Без этого прорыва конечного историческое человечество или, скорее, исторические человечества обладали бы только социо-антропологи-ческим единством эмпирического типа. Но, как мы ви­дели, эмпирическая история существенно не отлича­ется от неистории.
К тому же Гуссерль не считает необходимым, так же как и в ВД и Кризисе, исторически осознать рождение
философии, обусловившее рождение геометрии._0но было рождением чистой истории. Начало исторично­сти (Geschichtlichkeit) никогда не будет зависеть от ка-кой бы то ни было истории (Historie). Хотя в строе фак--тичности теоретическая установка выступает вторич­ной и мерцающей [intermittente]161, напрасно было бы пытаться описать феноменологический и внутренний генезис того, что как раз обосновывает возможность та­кого описания. Это не означает, впрочем, что было бы ' невозможно и бесполезно применить здесь подход ис­торический, внешний и «параллельный», с максимально тонкой компетентностью и методологической надеж­ностью введя в дело все возможные фактичные данные (географические, экономические, культурные, социо­логические, психологические и т.п.), но не впадая в де­терминизм, атомизм и т.д. С таким же успехом можно, используя все доступные эмпирические средства, пред­принять факто-генетическое описание сбмой масштаб­ной трансцендентальной редукции. Такие попытки об­ладали бы ценностью лишь в той мере, в какой было бы гарантировано, что в них ведется речь обо всем, кроме самой редукции как таковой, самого начала философии и истории. В лучшем случае будет говориться о том, что им строго «параллельно».                                                     
[144] С тех пор как Гуссерль представил в качестве; условий начала геометрии одновременно донаучный: культурный мир и философа, отсутствие всякого конкрет­ного описания учреждающих фактов больше не должно нас удивлять. И разочаровывать тоже. Эти условия бы­ли необходимы, но и достаточны. И поэтому семью полными намеков строками, ничего не добавляющими к предыдущему статическому анализу, смысл учреж­дающей операции и исчерпывается. Те конечные обра­зования (finites), которыми располагает философ-про-тогеометр (среди наивысших находятся «сцепленные»
Это справедливо, разумеется, только в той мере, в какой эти пред­метности относятся, прямо или нет, к пространственности вообще, если рассматривать геометрию как таковую и в ее строгом смысле; к движению вообще, если рассматривать кинематику как таковую и в ее строгом смысле. (Но Гуссерль часто говорит, что «геометрия» это аб­бревиатура для всех объективных и точных наук о чистой пространст-венности-временности.) Однако это справедливо, вообще говоря, для всякой идеальной, абсолютно чистой и «свободной» предметности, если рассматривать геометрию в качестве образца.
161 Об этом особ. ОС § 14, S. 67.

Введение
179
идеальности) и которые он воспринимает в горизонте бесконечного, являются
«очевидно, <как бы из> практики возникшими и на усовершенствова­ние нацеленными образованиями, лишь подпорками для практики но­вого типа, из которой возникнут сходно названные, но новые по ха­рактеру образования. Уже заранее ясно, что это новое будет продук­том, вырастающим из идеализирующей духовной деятельности, из "чистого" мышления, находящего в описанных общих данностях этого фактического человечества и человеческого окружения свой материал и производящего из них «идеальные предметности»» (НГЗ84-5).
Таким образом, мы стоим, в конечном счете, перед идеализирующей операцией, чья деятельность сама по себе никогда не изучалась и чьи условия того и не тре-буют, поскольку речь идет об операции в радикальном смысле учредительной. Эта идеализация позволяет по­лучить, исходя из чувственной идеальности, из морфо­логического типа «круглое», например, идеальность высшую, абсолютно объективную, точную и свободную от чувственного, «круг», образование, «сходно назван­ное, но новое по характеру»161. Чтобы ухватить вид, т.е
оригинальный аспект [145] чувственной морфологиче­ской идеальности, нужно постоянно отмежевываться от геометрической привычки, стремящейся его затем­нить. По поводу главы «Феноменология круглого» Г.Башляр так характеризует это мучительное, но необ­ходимое разочарование:
«Трудность, которую мы должны были преодолеть при написании этой главы, заключалась в том, чтобы уклониться от геометрической очевидности» (G.Bachelard (1957) 20).
В отличие от морфологической идеальности, идеаль­ность точная была произведена без существенной по­мощи чувственности и воображения; одним прыжком вырвалась она из всех дескриптивных пут. Бесспорно, этот прыжок опирался и обращался к чувственной иде­альности; Гуссерль постоянно говорит о «носителе», «субстрате», о чувственной «подкладке» геометрии163. Но в данном случае опоры еще не суть основания, хотя и не нужно из-за последних забывать первые. За порыв к идеализации и за геометрическую истину как тако­вую всегда отвечает «чистое мышление». Учреждающий характер акта идеализации, обнаруживаемая им ради­кальная и бесшабашная свобода, решительный отрыв от [146] прошлых условий, все это позволяет этому ак­ту избегнуть генеалогического описания164.
Принцип и даже понятие субструктурной идеализации можно най­ти, но без существенных дополнительных объяснений, повсюду в ра­ботах Гуссерля. В особенности: а) в ЛИ III, § 18, S. 65. Здесь мы чита­ем следующие строки, посвященные идеализации, к которым НГ ни­чего уже не добавит: «... образ служит лишь поддержкой для intellectio. Он не предлагает настоящего примера для интендированного образо­вания, но лишь пример такой чувственной формы, которая является естественной исходной точкой геометрических "идеализации". В этих интеллективных процессах геометрического мышления кон­ституируется идея геометрической фНГуры, реализующаяся в устойчи­вом значении выражения. Актуализирующее осуществление этих ин­теллективных процессов есть предпосылка для первого образования и познавательного подтверждения исходных геометрических выраже­ний, но не для их вновь оживляющего понимания и дальнейшего ос­мысленного употребления»; б) в И 1§ 74; в) в Науке о реальности и идеализации. Математизация природы (написано до 1928 г.) (Приложе­ние к Кризису, S. 279-93); г) в ОС § 10, S. 38-45; д) в ФТЛ § 96с и Заклю­чение; е) в Кризисе, наряду с § 9а, еще и в § 36, где в порядке вывода сказано: «Категориальное жизненного мира носит те же имена, но,
так сказать, не заботится о теоретических идеализациях и гипотетиче­ских субструкциях геометра и физика» (S. 143); ж) в Приложении II {Кризис S. 357-64).
ИI § 70, S. 147. Все эти формулировки встречаются и в текстах, которые мы только что упомянули. Геометрия, будучи в процессе оформления, пользуется как фундаментом чувственным образцом. Впоследствии он будет служить только «дополнительной» или «вспо­могательной» иллюстрацией геометрической деятельности, которая перешагнет через него по направлению к чистой идеальности.
Gonseth (1936) 76 отмечает в том же смысле: «Переход от наглядно-интуитивного понятия линия к идеальному понятию прямая абсолютно невозможно описать».

180
ЖакДеррида
Введение
181
Если процитированные тексты ничего не сообщают нам о процессе идеализации, то не более ли они точны в том, что касается начала идеализирующей способности? Кажется, нет. В своих самых конкретных определениях эта операция постоянно представляется как «переход к пределу». Исходя из предвосхищающей структуры интен-циональности, морфологическая идеальность преодо­левается по направлению к идеальному и инвариантно­му полюсу бесконечного приближения165.
[147] Но чтобы интенциональное предвосхищение са­мо допрыгнуло до бесконечности, оно уже должно быть идеальным. Наличие в сознании Идеи в кантовском смысле позволяет и в то же время приводит в действие эту идеализацию предвосхищения. Эта Идея представ­ляет собой объект идеации, термин, которым Гуссерль часто обозначает идеализацию и который нужно разли­чать от идеации как созерцания сущностей (Wesens­schau)166. Разница между двумя этими идеациями в том, что одна может конституировать объект, создавая его, а другая - его созерцая. Изначальная геометрическая идеация, например, выявляет сущность, которой до идеации не существовало. Значит, она более исторична. Но как только идеальный объект конституирован внут­ри уже готовой геометрии, Wesensschau вновь входит в свои права. То, что одно и то же слово обозначает две разные операции, отнюдь не случайно: в обоих случаях объект есть сущность нереальная, хотя в ней нет ничего фантастического. В конституированной геометрии Wesensschau лишь воспроизводит продуктивную идеа­лизацию. Если геометрическая Wesensschau возможна только потому, что идеализирующая идеация уже про­извела геометрический объект, то, наоборот, изначаль­ный переход-к-пределу возможен, только если им ру­ководит сущность, которую можно предвосхитить, а потом и «узнать», ибо речь здесь идет об истине чистого пространства. Вот почему переходы к пределу не дела­ются произвольно и в каком угодно направлении. Вот почему геометрия являет собой эту необыкновенную операцию: создание эйдетики. Из нее следует, что бес­конечная история геометрии всегда будет обнаружи-
Вот наиболее точные, на наш взгляд, фрагменты: А) «Геометрические понятия суть "идеальные" по­нятия, они выражают нечто такое, что невозможно «видеть»; их «исток» и вместе с тем их содержание есть нечто совершенно иное по сравнению с описательными понятиями как по­нятиями, выражающими не «идеальное», а непосредственно очищен­ную от простой наглядности сущность. Точные понятия обладают своими коррелятами в сущностях, имеющих характер «идей» в кантовском смысле. Этим идеям и идеальным сущно­стям противостоят морфологические сущности как корреляты описательных понятий... Идеация... (дает в результате) идеальную сущность... как идеальные «границы», ко­торых принципиально нет ни в каком чувственном созерцании и к ко­торым более или менее «приближаются» морфологические сущности, никогда их не достигая» (И.1 § 74, S. 155).
Б) Следующий текст из Кризиса § 9а, S. 23 имеет более генетический характер. Гуссерль показывает себя здесь более чутким к сложности описа­ния, которое, как он полагает, ему еще предстоит предпринять: «Не углуб­ляясь в сущностные отношения (что систематически еще сделано не было и отнюдь не является делом простым), мы все же понимаем, что отправля­ясь от практического осуществления, в свободном проникновении в гори­зонты вообразимого [erdenklicher] осуществления «все вновь и вновь» [im «Immer wieder»] повсюду рисуются предельные формы [Limes-Gestalten], к которым, как к инвариантным и никогда не достижимым полюсам, приближается соответствующий ряд осуществ­ления. Раз мы интересуемся этими идеальными формами и последователь­но заняты их определением и построением новых из уже определенных, значит мы «геометры». И так же для более широкой сферы, занятой вре­менным аспектом, мы математики «чистых» форм, чья универсальная фор-ма и есть сама при этом идеализированная форма пространства-времени. Вместо реальной практики... у нас имеется теперь идеальная практика «чистого мышления», держащаяся исключительно царст-вачистых предельных форм».
Ср. И1§ 74, р. 235-6, сн. 1 французского переводчика (П.Рикер). [Противопоставление точных сущностей неточным позволяет харак­теризовать первые как идеальные пределы вторых, а также разграничить идеацию и простую абстракцию. Идея есть предельная ступень неточ­ной природной сущности. Это идея в кантовском смысле.)

182
Жак Деррида
Введение
183
вать свое единство под контролем эйдетической струк­туры одного определенного региона или, точнее, един­ства одного абстрактного «момента» (а именно, про-странственности) региона. Это единство, конечно, не исторично, оно неизменяемо эмпирически. Но оно все же есть единство именно бесконечного исторического развития эйдетики, названное геометрией. Оно ничто вне истории самой геометрии.
[148] Предельные сущности предполагают, стало быть, открытие горизонта и прорыв к бесконечности некоторого «immer wieder», или «und so weiter», являю­щегося самим движением математической идеализации вообще. Если структура «все еще» (toujours encore) в дан­ном случае фундаментальна167, то следует признать при­вилегию за протенциональными параметрами интен-
циональности и за параметрами будущего в конституи-ровании пространства вообще. Но в отличие от про­странства переживания, в котором неопределенность эскизов есть трансценденция, по определению не под­дающаяся контролю, идеализованное пространство ма­тематики позволяет нам немедленно переместиться к бесконечному пределу фактически незавершенного движения. Можно также и присвоить и абсолютно ре­дуцировать трансцендентность всякого будущего пере­живания тем же жестом, который освобождает его для бесконечного развития. Математическое пространство не знает того, что Сартр называет «трансфеноменально-стью". Его изменения никогда не ускользнут от нас в принципе. Вот почему оно может показаться более вну­шающим доверие, более нашим. Но не оттого ли, среди прочего, что оно стало нам более чуждым?
При условии соблюдения и прохождения в обратном порядке всех бесчисленных опосредовании мы попада­ем, таким образом, уже в который раз, в примордиаль-ную темпоральность. То «все еще», которое спасает точ­ность, вписывает пришествие математического в эти-ко-телеологическое требование бесконечной задачи. И эта последняя обосновывает себя тогда движением из­начальной феноменологической темпоральности, в ко­тором Живое Настоящее сознания удерживает себя в качестве примордиального Абсолюта только в неопре­деленной протекции, одушевленной и [149] объеди­ненной Идеей (в кантовском смысле) тотального потока переживания168. Как мы уже видели, Живое Настоящее -
О «все еще», об итеративном «вновь и вновь» или «и так далее» как фундаментальных формах идеализации, «ибо de facto никто не может все время [делать] вновь и вновь» (ФТЛ § 74, S. 167); ср. С.Башляр (1957) 189-90.
[Башляр прослеживает гуссерлевскую критику аналитико-матема-тического «предположения» идентичности суждения. Гуссерль и сам, казалось бы, настаивает на этой идентичности, зиждящейся на идеаль­ной объективности: будучи раз вынесено, суждение остается в «долго­временном владении», становится в любой момент доступным «при­обретением». Перейдя же в план трансцендентального исследования, Гуссерль ставит вопрос о гарантии такой идентичности. Вполне ли она свободна от имплицитных предположений естественной установки? Бели интенциональное единство суждения дается «в очевидности», как удостовериться, что это «живая» очевидность? Как вообще быть с удостоверением? Апелляция к успеху науки, к практике недействи­тельна, так как это чисто эмпирический успех. Необходимо оставаться в сфере чистой нормативности. Вот и получается, что для удостовере­ния идентичности, как и для построения подлинной (читай: феноме­нологической) науки нужно предположить - как-то трансценденталь­но, не-естественно - идеальность, а, следовательно, идентичность су­ждений науки.] В той мере, в какой «и так далее» принадлежит очевид­ной структуре вещественной ноэмы вообще, эта форма была достаточ­но описана в И /(ср. особ. § 149, в котором набросано в этой связи сравнение между идеацией, то есть интуицией Идеи и «и так далее», и чистой интуицией в кантовском смысле (идеация которой была бы лишь феноменологическим прояснением).
Ср. важный § 83 из НГ. «Ухватывание единого потока пережива­ний как "Идея"». Эта Идея есть общий корень теоретического и эти­ческого. Объективные и конечные этические ценности конституиро­ваны и обоснованы, согласно Гуссерлю, теоретическим субъектом. Этот момент был с полным правом выделен Левинасом (1930) 192-3 и Бергером (1941) 101-4.
[Левинас обращает внимание на то, что не только ценности, но и само существование полагается теоретическим разумом («доксическим

184